№ 17/17

В.Я. Александров: от тайн клетки — к мудрости жизни

«БИОЛОГ, МЫСЛИТЕЛЬ, БОЕЦ»
Под таким названием группа друзей, соратников и учеников замечательного человека и видного исследователя В.Я. Александрова издала посвященную ему книгу. В книге собраны обширные цитаты из многих научных работ Александрова (краткий рассказ о некоторых его идеях помещен выше). Владимир Яковлевич был несомненным поэтом, а предметом его поэзии неизменно оставалась живая клетка — ей он оставался верен на протяжении всей жизни.
Сборник, который мы здесь представляем, включает воспоминания друзей и соратников Владимира Яковлевича. Два из них мы публикуем ниже с некоторыми сокращениями.

Почти 150 лет назад, в 1858 году, Рудольф Вирхов провозгласил постулат — «каждая клетка — из клетки», или «omnis cellula ex cellula». Так возникло утвердившееся в науке понимание преемственности жизни на земле как эстафете клеточных поколений. Отсюда же следовал и другой принцип, чеканно выраженный Вирховым: «Для всякого живого существа клетка является последним морфологическим элементом, из которого исходит всякая жизнедеятельность — и нормальная, и патологическая». Без этих положений невозможно представить себе современную биологию. И потому ясен интерес к любым событиям в области цитологии, науки о клетке.

Но как слабо еще изучена клетка, если почти каждые 7-10 лет открывается совершенно новая сверхмолекулярная клеточная структура! Да и строение и функции тех структур и органелл, что уже давно открыты (например, хромосомы), остаются во многом неясными или дискуссионными. Живая клетка предстает как микрокосм, полный тайн. Именно такое ощущение передает нам выдающийся отечественный цитолог Владимир Яковлевич Александров, подытоживая свои 70-летние исследования в области клеточной биологии. Самые ясные и определенные представления о клетке, пишет ученый, возникли у него в 20-е годы, после лекций по цитологии на 1-м курсе университета. «Потом, в течение всей моей жизни, клетка для меня становилась все более загадочной и непонятной, а под конец стало казаться, будто клетка, по мере ее изучения, сама себя усложняет, чтобы остаться непознанной».

В.Я. мечтал написать книгу о клетке как о целом. Мне думается, что после работ Вирхова именно многолетние исследования, открытия и концептуальные обобщения Александрова с наибольшей силой углубили представление о клетке как основе жизни.

В результате исследований, проведенных еще в 30-х годах, Д.Н. Насонов и В.Я. Александров пришли к выводу, что в основе повреждения и раздражения клеток на внешние воздействия лежат обратимые денатурационные изменения белков клеток. Эти данные были подытожены в книге 1940 года «Реакция живого вещества на внешние воздействия». Позже, благодаря успехам молекулярной биологии, было показано, что конформационные изменения белков необходимы для их функционирования.

В случае мышечного сокращения нервная система отдает приказы исполнительным органам на языке электрических импульсов. События разыгрываются в области мембран нервно-мышечных синапсов, где двигательные окончания нерва соприкасаются с мышечным волокном. Биохимическим посредником служат молекулы ацетилхолина, которые связываются с рецепторами на мембране. Оказалось, что стыковка ацетилхолина со своим рецептором происходит именно за счет слабых взаимодействий. Присоединение ацетилхолина к рецептору меняет его конформацию, в результате чего открываются мембранные каналы для прохождения ионов Na+ и K+, и нервный импульс порождает волну возбуждения в обе стороны от синапса.

Положения денатурационной теории явились подлинным мостом между классической цитологией и молекулярной биологией, биофизикой и биохимией белковых макромолекул. Они получили мощную поддержку после работ американского биохимика Д. Кошланда, который в конце 50-х годов установил необходимость конформационных перестроек молекул фермента в процессе его взаимодействия с субстратом. Фермент действует не как ключ в замке, а подгоняет свои активные сайты к субстрату подобно натягиванию перчаток на пальцы. Особый вклад работы В.Я. Александрова внесли в понимание механизмов адаптации на клеточном и молекулярном уровнях. С привлечением огромного фактического материала было показано, что уровень лабильности или конформационной гибкости одних и тех же клеточных белков может регулироваться в эволюции и различаться у видов, живущих в холодных и жарких областях. Эта идея Александрова привела к рождению цитоэкологии, цель которой — сопоставление и анализ механизмов, регулирующих конформационную гибкость белков в эволюции.

Александров любил говорить, что «у клетки есть хоть и маленькая, но душа». Эта метафора включала представление о клетке как о целостной системе, способной к целенаправленным действиям. Исходя из этой философии клетки, Александров вел свои экспериментальные и теоретические исследования. Известен его афоризм: «Организмы существуют не столько благодаря внешней среде, сколько вопреки ей». Отсюда, если вдуматься, возникает скепсис к дарвиновскому представлению о живых организмах, которые пассивно ждут своей гибели от естественного отбора. Недаром известный французский зоолог и эволюционист П. Грассе, не разделяющий идею селектогенеза, афористично заметил, что «жить — значит реагировать, а отнюдь не быть жертвой».

При более далеких аналогиях можно видеть уже в организации клеточной наследственной памяти зачатки целесообразного поведения, которые обозначаются применительно к поведению человека как эрудиция и ум. Клеточная «эрудиция» — хранение большого набора программ, клеточный «ум» — способность в определенных условиях включать соответствующую программу. В эволюции могут создаваться ассоциативные генетические прямые и обратные связи, когда в ответ на стресс клетки с повышенной частотой генерируют изменения и приступают к адаптивному поиску. Такого рода ситуации некоторые авторы предполагают называть genetic intelligence, или генетический интеллект. Они должны стать предметом детального сравнительно-эволюционного изучения со стороны особой ветви знаний — цитоэтологии (клеточного поведения). Необходимость ее была обоснована Александровым более 25 лет назад и теперь стала очевидной.

Условно можно выделить три ступени научного постижения: простое знание о каком-либо явлении; его глубокое понимание и, наконец, эмоциональное отношение, личностное переживание. Эмоциональное переживание таинственного и, по всей видимости, одного из самых главных свойств живого — целостности отличает всех великих биологов, начиная с основателя эмбриологии петербургского академика Карла фон Бэра. Эта традиция доминировала в научном творчестве Александрова и оказывала большое влияние на становление и развитие клеточной и молекулярной биологии в СССР. Когда в конце 60-х годов молекулярные биологи под влиянием своих очевидных успехов испытывали нечто вроде головокружения, В.Я. был способен охладить их пыл одной фразой, вроде следующей: «За словами «информационная РНК переходит из ядра в цитоплазму» скрывается бездна нашего незнания». Справедливость этих слов стала очевидной в 90-е годы с обнаружением специальной системы внутриклеточного транспорта макромолекул.

Другой пример. После открытия Уотсона и Крика ДНК стали мифологизировать, называя «главной молекулой жизни». К изменениям на уровне ДНК стали сводить все клеточные функции. Появились сотни статей, где в заглавиях стояли слова «репарация», «реактивация», «восстановление» без всякого упоминания, что речь идет лишь о повреждениях ДНК. О способности клеток залечивать повреждения других компонентов даже не упоминалось. В.Я. постоянно возражал против этого, мудро замечая: «В науке часто приходится за большие успехи в какой-либо одной сфере расплачиваться забвением других ее областей».

В 30-е годы В.Я. Александров вместе со своим учителем Д.Н. Насоновым установил, что разнообразные повреждающие воздействия вызывают в клетках весьма сходные, но обратимые изменения, названные авторами паранекрозом, то есть состоянием «около смерти». В середине 50-х годов Александров открыл, что обратимые повреждающие воздействия активируют общую способность живой клетки противостоять самым разным вредным агентам. Клетка «закаляется»: при повторном повреждении она не только быстрее залечивает раны той же тяжести, но способна выносить и более суровые испытания. Не так ли искушается и закаляется психика человека? Поэтому вовсе не случайно в книге «Реактивность клеток и белки» мы находим вывод: «Изучение явлений репарации имеет для цитолога серьезное воспитательное значение, оно внушает исследователю уважительное отношение к клетке, так как вряд ли можно назвать какой-либо другой процесс, где клетка столь наглядно демонстрирует глубоко заложенное в ней стремление к целостности».

Влияние и стиль поведения Александрова в научном сообществе были столь же важны, как и его открытия. В.Я. был одним из основателей знаменитой школы по молекулярной биологии в Звенигороде. Следуя его девизу, при открытии школ по молекулярной биологии вывешивался плакат: «От ложного знания — к истинному незнанию».

Можно себе представить, что должен был испытывать цитолог Александров, когда в советскую биологию стали насильно внедряться бредовые представления О. Лепешинской о порождении клеток из некоей кашицы «живого вещества» и идеи Лысенко о «порождении живого из неживого посредством живого». Александров с его горячим темпераментом и отношением к науке как служению истине стал одним из тех биологов, кто наиболее активно противостоял лысенковщине. Именно В.Я. был одним из трех инициаторов и соавтором знаменитого «письма трехсот» — коллективного протеста советских биологов против лысенковского засилья (затем к письму присоединились многие известные физики и математики).

В 1992 году Александров публикует книгу «Трудные годы советской биологии», с подзаголовком «Записки современника». Хотя автор сам прошел через горнило трагедии, его записки поражают достоинством и спокойствием тона, библейской мудростью. Необычен его подход. Он рассматривает лысенковщину как грандиозный эксперимент по социальной психологии, который выявлял пределы прочности моральных устоев у разных людей, и дает людям материал для самопознания. Ведь нормальная обстановка, писал Александров, позволяет человеку до конца жизни сохранить благопристойность своего поведения и оставаться в неведении о хрупкости ее основ. Анализируя страшный процесс адаптации психики людей науки, Александров поражает мудрым сочувствием: «Страдали больше всего те, кто, обладая высоким моральным потенциалом, чувством долга и тревожащей совестью, все же вынуждены были произносить слова, антинаучная и вредоносная сущность которых была для них очевидна… Хотя человеческая психика легко залечивает укоры совести, у людей высокого морального склада до конца жизни оставались незаживающей язвой последствия вынужденного отступничества».

Библейская мудрость, в которой много печали, сочеталась у В.Я. с веселой озорной мудростью, с любовью к афоризмам, анекдотам, притчам, байкам, хохмам и розыгрышам. В этом отношении с ним вряд ли кто мог сравниться. Вдруг посредине научной беседы глаза его загорались, из них сыпались озорные искры, и он прерывал беседу очередной хохмой, особенно из цикла еврейских анекдотов. Недаром он был родом из тех мест, откуда вышли мудрецы-хасиды. В его книгах и докладах юмор был отточен и изящен. Вот несколько фраз из «Трудные годы советской биологии»: «Если до августовской сессии биологи еще могли мечтать о «свободе слова» в пределах своей специальности, то после сессии для очень многих несбыточной мечтой стала хотя бы «свобода молчания»». О Лепешинской: «Она внесла в науку весь пыл и тактику революционной деятельности, считая цитологию лишь новым поприщем классовой борьбы».

Свою итоговую книгу В.Я. завершает афоризмом: «В искусстве новое уживается со старым, в науке новое, как правило, стремится обесценить старое. Долговечность созданного ученым часто говорит не столько о его таланте, сколько о застое в данном разделе науки. Хорошая теория — кратчайший путь науки… Научные идеи не могут не стареть, не стареют лишь лженаучные — они гибнут, минуя фазу старения». В этой мудрой печали о судьбах научных гипотез есть и внутренний свет. Ведь сам поиск бесконечен, как обновляема и бесконечна жизнь.

Эти краткие заметки к научному портрету Владимира Яковлевича Александрова уместно окончить его афористичным кредо: «Моя религиозность исчерпывается верой в то, что для человека мир принципиально непознаваем. Мир можно познавать, но нельзя познать».

Михаил Голубовский

Обзор книг

  • Мы и наше здоровье
  • Мастер дела не боится.
  • Около Эко…
    «У нас есть законы, которые обязательны для каждого; они стали критериями идентификации граждан. И я считаю, что мы не должны от них отступать».
  • Алгебра совести
    Первый курс, который по ней можно читать, связан главным образом с этическими системами. Я думаю, книга может быть использована для студентов, начиная с третьего года обучения, но также — ранее — для продвинутых студентов.
  • Толкинисты, вперед!
    Земляне познакомились со Средиземьем в 1937 году, когда появилась первая книга Джона Рональда Руэла Толкина «Хоббит». Cказочная история о походе семерых гномов за драгоценностями к дракону получила какое-то необычное очарование прежде всего потому, что главным экспертом - взломщиком по извлечению сокровищ стал хоббит по имени Бильбо Бэггинс.
  • Задача философии — мир придумать
    На совместном счету двух философов — они печатаются под общим псевдонимом Александр Зорич — уже шестнадцать романов, действие которых происходит в альтернативных мирах.
  • Не сдаваться — ни в коем случае!
    Он запомнился ей уходящим к упряжке собак со своим напарником. Стройный, веселый, что-то рассказывал, жестикулируя. Яркое солнце сверкало в непокорной шевелюре и бороде, а одежда, даже экспедиционная, мешковатая, сидела элегантно, и был он аристократически красив...
  • Как работает мышление?
    Признаться, корявый этот заголовок есть попытка напрямую перевести заглавие нашумевшей книги известного американского лингвиста и психобиолога Стивена Пинкера, которое по-английски звучит «How the Mind Works».
  • Уроки Натана
    «Каждый пишет, как он слышит, каждый слышит, как он дышит, как он дышит, так и пишет». Строка поэта (стихотворение Булата Окуджавы «Я пишу исторический роман») на вид простая — емка и многозначна. Невозможно не передать в слове свое дыхание, но вполне передать его невозможно трудно.
  • Доколе будем терпеть глумление над нами?…
    Кажется, никогда за всю историю отечественного книгопечатания на читателя не обрушивалась такая лавина книг. Книги по истории в этом лавинном потоке занимают не последнее место. Однако обилие не радует.
  • Вид с Лубянки
    В пяти синих книгах (1-й и 4-й тома в двух частях каждый и 2-й том), охватывающих 1922-1924 и 1926 годы, читатель найдет полную подборку (насколько они вообще сохранились в архиве ФСБ) ежемесячных обзоров ОГПУ о политическом и социально-экономическом положении в стране.
  • Коллаборационисты: палачи и жертвы
    Последняя книга М.И. Семиряги стала итогом его многолетних исследований такого сложного феномена Второй мировой войны, как коллаборационизм. Это — первая работа в нашей стране, где он рассмотрен столь подробно и на весьма обширном, часто архивном материале.
  • Короли и медведи
    Мифы народов мира… Все эти Астарты, Свароги, Кетцалькоатли, Симурги… На первый взгляд — хаос. Однако сделано немало попыток упорядочить его. Среди них — интереснейшая книга Ариэля Голана «Миф и символ»
  • Думайте сами, решайте сами…
    Американцу Дейлу Карнеги было всего 7 лет от роду, когда в России вышла книга англичанина Джона Леббока «The use of life». Имя автора этого бестселлера конца XIX века сегодня мало кому известно. А ведь он принадлежал к числу замечательных людей.
  • Свидетельства обвиненных
    Книга Юрия Финкельштейна «Свидетели обвинения» посвящена предыстории разгрома, его центральному пункту — процессу над Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими генералами, а также ближним и дальним последствиям.
  • Братья Стругацкие! Что узнает о вас генерация NEXT?
    Вокруг книг Стругацких, в значительной степени определивших «лицо» нескольких поколений, сложилась целая культура. Эта культура многогранна — от естественного восхищения книгами Стругацких до исследования их творчества
  • Послание XXI веку
    Как знак наступающих перемен, как пророчество и послание XXI веку прозвучала в мире жизнь выдающегося человека, Н.В. Тимофеева-Ресовского.
  • Трагическое заблуждение академика Вавилова. Ученые признают Лысенко за своего
    Судьба генетики — без сомнения, самая трагическая страница в истории советской науки. Одна из наиболее темных страниц в ней — время возвышения Лысенко, когда квалифицированные ученые и в первую очередь Николай Вавилов могли и должны были закрыть этому монстру дорогу в науку.
  • Контрамоты пишут учебники
    Два наших героя — Леонид Кацва и Александр Скобов — опубликовали два интересных учебника по одному периоду недавней (или уже давней?) российской истории: с 1917 по 1940 год. Очень хочется сравнить эти книги, чтобы постичь корни различий среди наших историков-просветителей.
  • Круглый стол «Серп и рубль: консервативная модернизация в СССР»
    Во-первых, из книги следует вывод о невозможности коммунистического реванша в нашей стране, если речь идет не о каких-то кратковременных политических успехах коммунистов, которые нельзя полностью исключить, а о долговременной тенденции исторического развития страны
  • «Беседы о Дубне научной»
    Приводимые нами фрагменты относятся к 80-м годам. В ту пору журналисты еженедельника искали рубрики, компенсирующие «отработку» — подготовку дежурных материалов, служивших на потребу дня.