Так работал Челомей

Юлий Шкроб • 01 мая 2016
Не случайно много лет спустя в последний путь наглухо засекреченного конструктора провожали не только военные, ученые, производственники, но и знаменитые художники, звезды театра и кино.

    Февральским вечером 1956 года кончался один из первых моих рабочих дней в недавно организованном ОКБ-52 МАП.

    Я был, по порядку поступления, 62-й сотрудник, начиная с первого — профессора Владимира Николаевича Челомея. Его я еще не видел. Фирма занимала несколько комнат на авиамоторном заводе в подмосковном Тушине. «Кабинет» главного конструктора — в нем с трудом умещались маленький письменный стол и два стула — отделялся от комнаты, где работал я, шкафом. Это не удивляло: вся наша тогдашняя жизнь протекала в тесноте. Скажем, чтобы пройти к моему столу, надо было поднять с мест четверых. Это еще хорошо: столы были не у всех. Так теперь никто работать не станет, но тогда мы себе не представляли иного.

    В тот вечер я отрабатывал административный трехчасовой отпуск. Рядом то же делал Виктор Л., у него система упорно не вязалась. Это его раздражало. Потому он машинально напевал: «Челомей, Челомей, не гоняй голубей…». Я на это внимание не обращал — в ответственном расчете (у прочнистов в авиастроении других не бывает) была «неуловимая» грубая ошибка. Казалось бы — чего проще, просуммировать несколько десятков чисел! Но как длина крокодила — от хвоста к носу и от носа к хвосту — сумма получалась разная. Расчет упорно не сходился. А он позарез нужен завтра утром! Не мог я не выполнить первое на новой работе задание! Я все сильнее нервничал, и потому не видел то, на что смотрел: глупый брех.

    — Хм, — раздалось за шкафом.

    Витя, ничего со стола не убрав (грубейшее нарушение правил внутреннего распорядка), шапку в охапку и — бегом. Мне следовало сделать то же, но — не сообразил.

    — Это вы, — прозвучал хорошо поставленный бархатный баритон, — что вы здесь так поздно делаете?

    Перед моим столом стоял статный джентльмен средних лет в модном, отлично сшитом и тщательно отглаженном костюме, белоснежной сорочке, ярком галстуке.

    –Уравновешиваю фюзеляж, — еще не осознав, что разговариваю с шефом, нетерпеливо отрезал я.

    — Это интересно, — игнорируя неуместный тон, заметил он, — и как же вы это делаете?

    В который раз я начал все сначала. Но — снова конфуз!

    — Где же она, проклятая ошибка?!

    — Вот же, — не задумываясь, указал идеально ухоженной рукой мой собеседник. Действительно, я упорно прибавлял не 200 килограммов, как надо, а 2000. Против этого нелепого, часто случающегося у всех расчетчиков ляпа есть одно безотказное средство: сходить в курилку, послушать треп, полюбоваться девушками.

    — Сколько вам осталось отрабатывать? — довольный своей маленькой удачей, спросил шеф. — Если управитесь минут за 25, подвезу до метро.

    В пути он жадно слушал (мало, кто умел так «разговаривать») мои рассказы о том, где и как учился, как работал на самолетостроительных заводах в Омске, Москве, в МАИ параллельно с учебой, в Тбилиси.

    — Правильно, — заметил он, — учиться надо по утрам, а работать вечерами. Пора давно прекратить эту халтуру — вечернее образование. Обязательно скажу Никите Сергеичу.

    Только закрывая дверцу машины, я понял: он считал меня исполнителем глупой песенки. Вскоре я забыл этот пустячный эпизод. Зря. Много лет спустя, сильно на меня рассердившись, В.Н. проворчал: «Лучше бы частушки пели…».

    — Какие частушки? — опешил я.

    — Известные, про голубей…

    Но вернемся в 1956 год. Тогда вышло постановление ЦК КПСС и СМ СССР о разработке под руководством Челомея крылатых ракет нового поколения для ВМФ. До того фирма — сначала всего семь человек — существовала только для авторского надзора за производством и эксплуатацией самолета-снаряда 1OX — аналога трофейного «Фау-I». Подпольно, «между делом», разрабатывался проект принципиально нового оружия.

    Три стадии проектирования и серьезнейшие НИР были выполнены до легализации темы! Уголовное преступление по статьям «нецелевое использование ассигнований», «превышение должностных полномочий», «злоупотребление служебным положением» и еще с полдесятка. На 10 лет без права переписки потянет. Постановление позволило развернуть работы, но не избавило от угрозы суда. А «растраты» были немалые: многомиллионные теоретические и экспериментальные исследования в ЦАГИ, проектирование и изготовление агрегатов ракеты на ильюшинском заводе, их испытания в лабораториях МАИ и прочее. Это я услышал в первый час нашего знакомства. То ли доверие, как любовь, с первого взгляда, то ли основанная на телефонном праве уверенность в своей неуязвимости. Возможно, и то, и другое. Нарушения ведь были секретом только для тех, кто не хотел их видеть, зная, что высшему начальству они нужны.

    Главное в том постановлении — о создании опытного предприятия (завод и лаборатории) и о кооперации: сотни заводов, НИИ, вузов привлекались к участию в грандиозных проектах. «Весь Военно-морской флот будет подвешен под наши ракеты» — заявил В.Н. на партхозактиве строящегося предприятия. Ошибся мало: сегодня челомеевские системы составляют примерно 80 процентов вооружения ВМФ РФ. Но тогда это казалось несбыточной мечтой: на площадке Реутовского мехзавода — метровый слой проржавевших за много лет железных обрезков, двухэтажный дом полуразрушен, оборудование годится только на металлолом. Здесь создавать авиационную технику?! Безумие.

    Всего через месяц — 8 марта — здесь, в отремонтированном доме, чествовали наших милых, в большинстве юных сотрудниц. Торжество еще не начиналось, а мелодии Шопена, Огинского, Верди в мастерском исполнении доносились из роскошного по тем временам конструкторского зала на достроенном только что третьем этаже.

    — Откуда, — удивился я, — здесь такой пианист?

    — Ты что, — возразил кто-то из «старослужащих», — это шеф.

    Год 1957. В лучезарный весенний день с ясного неба грянул гром. На испытаниях опытного образца нашей крылатки случилось ЧП. Погиб драгоценный макет автопилота, уникальный прибор!

    Шеф бушевал. Потом слегка остыл и спросил:

    — Почему нет расчета?

    — Это расчету не поддается, — глупо-нахально ответил я.

    — Серьезно? — притворно удивился шеф. — А если поступить так…

    Он без раздумий, запинок, помарок написал на классной доске алгоритм расчета так подробно, что оставалось только подставить цифры и аккуратно подсчитать. Ответ я знал! Как хотелось провалиться под землю… Следовало списать с доски, но коварный экзаменатор будто бы машинально вытер ее. Ему было интересно, умею ли я рассчитывать то, что «не поддается расчету».

    Я умел, но не знал, что Челомей конструктор совсем иного сорта, чем все, встречавшиеся мне раньше: крупный специалист в самых сложных областях современной механики — теории нелинейных колебаний, устойчивости движения, регулирования и процессов управления. Он не просто знал теорию, а глубоко ее понимал, потому свободно ею владел. Он ясно мыслил, потому ясно излагал сложнейшие проблемы отличным русским языком потомственного интеллигента. Говорят, на его лекции в МВТУ ходили все студенты, аспиранты, преподаватели.

    «Главным коньком» Челомея было, конечно, практическое применение теории, но и в самые отвлеченные теоретические проблемы вторгаться не упускал случая.

    Тогда еще совсем молодой ктн из уравнений движения усмотрел: могут существовать условия, при которых положение маятника вертикально вверх так же устойчиво, как и вертикально вниз. Иными словами, если маятник в таком положении чуть отклонить и освободить, он не свалится вниз, а вернется в положение вертикально вверх. Кандидат опубликовал решение, доложил его на ряде научных собраний, выслушал похвалы за ясность и изящество решения. И единодушную оценку: практически бесполезно. Вскоре все об этом достижении забыли, в том числе — автор. Вспомнил при драматических обстоятельствах много лет спустя: ракета в полете быстро и опасно раскачивалась. Теоретически «лечение» просто — надо изменить регулировку автопилота. Как это сделать практически, оказалось неясно: применяемый обычно метод «тыка» — наугад — слишком долго (в разгар госиспытаний) не давал результата.

    Шеф подошел к проблеме с другого — теоретического — конца: указал на сходство уравнений, описывающих движение маятника и системы «ракета-автопилот». Логика простая: если похожи уравнения, должны существовать условия, при которых колебания этой системы затухают. Исходя из этой на первый взгляд дикой аналогии, такие условия нашли довольно быстро. Но никто из специалистов в это не поверил: невозможно представить себе торчащий вверх маятник! В.Н. спорить не стал — приказал срочно изготовить демонстрационный прибор: маятник установить на вибростол. Из решения задачи известно: если основание вибрирует с частотой, равной собственной — резонансной — маятника, то положение вверх устойчиво. Чтобы маятник «свалить», его надо отклонить на большой угол заметным усилием.

    «Чудо» демонстрировалось на совещании ведущих специалистов ЦАГИ, институтов АН СССР и др. Они не скрывали изумления. Одно дело знать теоретически, иное — увидеть то, что из житейского опыта не может быть. Прибор тиражировали для МВТУ, МФТИ, потом для других вузов.

    А автопилот быстро перенастроили парадоксальным, как казалось, методом. Действительно, подавить колебания, вводя искусственно колебания в автопилот?! Ракеты «юмор не поняли» — раскачиваться перестали. Воистину, нет ничего практичнее хорошей теории.

    Не успели утихнуть «страсти по автопилоту», новый скандал: ракета вылетела из пускового контейнера кувырком и, изуродованная ударами о его стенки, упала поблизости. Разгонная ступень, что выталкивает ракету из пускового контейнера, это две пороховые ракеты, соединенные траверсой наподобие буквы «П», в середине которой — упор для ракеты, а по бокам — опоры, скользящие по рельсам, проложенным внутри пускового контейнера. В просторечьи это сооружение именуется «стартовик», официально — «стартовый агрегат». Этот агрегат рядом с изуродованным контейнером лежал… целенький!

    — Ясно, — сказал шеф, — рассчитывать надо не на прочность, а на жесткость.

    В пожарном порядке сделали чертежи, также — расчет на прочность и — особенно тщательно — на жесткость. В горячке я не заметил «маленькую» подробность: на общем виде, вопреки закону, обязывающему утверждать только согласованные со всеми службами документы, красовалось: «Утверждаю В. Челомей». Выявился целый ряд слабых мест. Я выдал рекомендации по усилению. Не говоря ни слова, конструкторы принялись корректировать чертежи. Они заметили, что мои замечания направлены не только на усиление, но и на упрощение конструкции (чем она проще, тем проще и, следовательно, точнее расчет).

    Потянулись длинные, особенно обидные сверхурочные — Москва принимала гостей Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Маленькая форточка в железном занавесе. Заглянуть в нее не удалось как следует. Через несколько дней, когда я мысленно уже был где-то на стадионе или в театре, меня позвали к шефу.

    — Рвет и мечет, — предупредила секретарь, — выступай поосторожнее!

    — Слушайте, — не скрывая гнева, выкрикнул шеф, — я утверждаю чертежи, а вы приказываете их кардинально переработать! Я так работать не могу!

    Я остолбенел: приказывать я никому ничего права не имел, сказать шефу, что он не прав, — тоже. Казалось, я уже вылетел за ворота.

    — Что тут разбираться, — в один голос попытались меня спасти замы шефа Лифшиц и Пузрин, — объявить ему выговор и дело с концом. Ничего ведь не сломалось, слава богу.

    — Нет, — успокаиваясь, возразил В.Н., — замечания серьезные и, кажется, в основном правильные. Сколько стартовиков заказано в производстве?

    — Пять.

    — Делайте три по его, — королевский жест в мою сторону, — и два по утвержденной схеме. По одному каждого вида испытать по одной программе на жесткость и прочность до разрушения. А вы навеки лишитесь моего доверия, если расчеты не подтвердятся!

    Удивительно быстро сделали стартовики и могучую испытательную машину. К упору следовало приложить силу 230 тонн! «Конфликт кошки с мышкой» стал азартной игрой «Шкроб против Челомея», вроде тотализатора на скачках. Весь коллектив потешался. Только мне было не до смеха.

    Мало кто из руководителей, особенно тогдашних, мог принять такое решение — в ходу были волевые. О «соревновании умов» с подчиненным не могло быть и мысли. Такую вольность мог допустить только человек, уверенный в своих знаниях и в своей репутации. Это был не единичный случай: если были веские аргументы, с генеральным можно было спорить всегда.

    Но все же…

    — Ты меня извини, — по секрету сказал конструктор стартовика Козицкий, — я втихаря все твои замечания в челомеевский вариант внес от греха подальше. Так что и он выдержит. Самолюбие шефа не ущемим, и дорогой агрегат выбрасывать не придется.

    Чистоту эксперимента нарушил, но худой мир лучше доброй ссоры, а самолюбие вещь непредсказуемо опасная. Да и экономия государственных средств невредна.

    Как уже сказано, тогда мы проектировали крылатую ракету, запускаемую с подводной лодки. Забегая вперед на десятки лет, отметим: и она, и ее «потомки» — многочисленные модификации и развития — на вооружении ВМФ РФ и некоторых других государств. Их часто можно видеть в телерепортажах об учениях и боевых действиях.

    Некоторые конструктивные новшества, казавшиеся многим специалистам бредом, придали кораблю-носителю серьезные тактические преимущества, в частности, скрытность — основу живучести. Далось это нелегко — пришлось решать целый букет проблем практически во всех областях инженерного искусства. Потребовалось участие практически всех научно-инженерных структур СССР. Это удалось — все знали, что Челомей пользуется неограниченным доверием Н.С. Хрущева (о чем он заявил на митинге по случаю награждения фирмы и сотрудников) и высоким авторитетом в научных кругах. Природу личных связей с Хрущевым не знаю. Разных слухов ходит много. Например, на днях — не слышал начало, потому не знаю, кто именно выступал по радио с «разоблачением»: Челомей-де пользовался поддержкой Н.С. Хрущева потому, что на фирме работал бездарный, но любимый сын премьера. Сам Челомей — бестолочь, без поддержки Хрущева ничего бы не сделал. Да и то, что сделал, никогда бы на вооружение не приняли бы без блата — неважная была техника.

    Здесь все — ложь. Сергей Никитич (теперь — американский профессор, доктор технических наук, член многих зарубежных и российских научных обществ) пришел на фирму, когда она, со всей гигантской кооперацией и портфелем заказов на много лет вперед, в основном сформировалась. Никогда особым положением не пользовался, работал продуктивно, инициативно, не нарушая никаких правил. Дружил с некоторыми сотрудниками, со всеми был корректен.

    Такую же поддержку, как Челомей, имели многие его конкуренты. Мы никогда не были монополистами — каждую тему на конкурсных началах разрабатывало несколько фирм. Первую нашу крылатку по одному техзаданию проектировали и строили мы и Бериев. Похожие — Ильюшин, Туполев, Орлов, Березняк, Надирадзе.

    На первые стрельбы в Североморске мы с Бериевым вышли одновременно. Сразу выяснилось преимущество челомеевской конструкции: старт нашей ракеты безлюдный. Лодка всплывает, ни один люк не открывается, никто наружу не выходит. За считанные секунды пусковой контейнер автоматически переводится в положение «старт», ракета стартует, контейнер переводится в походное положение, лодка погружается. Вся операция — считанные минуты. Дымный след стартовика еще не рассеялся, а на поверхности моря — ничего.

    Бериевскую систему, так же, как американские аналоги, готовят матросы: вручную открывают ворота ангара, выкатывают из него ракету на пусковом устройстве, переводят сложенные, как у бабочки, крылья в полетное положение, соединяют электроразъемы, что-то проверяют — минут 35 лихорадочной работы. Потом по очереди прыгают в люк, его задраивают — еще минут 10, наконец, старт и погружение. Итого — более получаса подлодка-носитель под наблюдением недремлющего противника. Вряд ли уцелеет.

    Цели поразили. Мы — первым выстрелом, Бериев — третьим. По всем тактико-техническим характеристикам наша машина оказалась лучше. Какие тут протекции подействуют? Бессильны они там, где оценки — в числах, а не в чувствах «нравится — не нравится».

    На месте капустного поля и болота, как на дрожжах, росли внушительные корпуса большого завода и лабораторий, уникальных не только в СССР. На вибростенде, например, — таких тогда во всем мире было пять штук — можно испытывать ракету высотой 40 метров. Недаром теперь с этой фирмой тесно сотрудничают НАСА и другие нехилые фирмы.

    Рядом с предприятием вырос так же быстро целый город со всем, что нужно для нормальной жизни: дворцом культуры, поликлиниками, школами, магазинами. Люди, мечтавшие о койке в общежитии, получили квартиры. Не единицы-любимчики, как было принято недавно, а тысячи трудящихся. Сложился необычный коллектив, в котором почти половина рабочих — дипломированные специалисты, а большинство — файн-механики наивысшего класса. Почти вся молодежь учится в вечерних техникумах, институтах, аспирантурах. Культура неделима — не может человек, живущий в трущобе, утопающий в грязи по пути на работу, создавать высокие технологии.

    Конечно, не все нуждающиеся получили жилье вовремя — слишком быстро выросла организация: от семи человек в 1955 году до 12000 в 1966. Этот рост происходил в значительной мере за счет присоединения родственных предприятий — ОКБ Мясищева, Лавочкина, ЗиХа, «Вымпела» и других. Ежегодно приходили молодые специалисты из ведущих вузов. Выявилась еще одна черта В.Н.: он не боялся, как многие руководители, сильных помощников. Впрочем, он, кажется, вообще ничего не боялся, например — сидеть рядом с опальным академиком А.Д. Сахаровым на общих собраниях АН СССР и даже поддерживать его предложения, например — о разделении АН на традиционную, для ученых-теоретиков, и новую — для главных конструкторов и директоров.

    Но вот странность.

    Подлинная забота о людях и уважение к трудящимся (все блага для коллектива приходилось выбивать) сочетались с садистским, презрительным отношением к ближайшим, высокооплачиваемым помощникам. Он с видимым удовольствием унижал их, доводя нередко до сердечного приступа. Выучил на старости лет ненормативную лексику. В его устах она звучала особенно омерзительно. Слышали это безобразие немногие. «За те деньги, что мы получаем, можно послушать и не такое», утешали они друг друга.

    Одна за другой принимались на вооружение наши крылатки. Разные по размерам, назначению, характеристикам, они стали основным оружием и малых катеров, и гигантских авианесущих крейсеров. Ими же был вооружен печальной памяти «Курск». А в проектный отдел широким фронтом пришел космос. Уже в конце пятидесятых годов прорабатывались инициативные проекты систем, еще вчера упоминавшихся только в научно-фантастических романах. Среди них: ракетоплан — прародитель «Бурана», в том числе — пассажирского, и в значительной мере предвестник «Шаттла», начатого проектированием чуть позже. Долгоживущая космическая станция (многие части «Мира» заимствованы из этого проекта). Морской старт. Межпланетные корабли «Луна», «Марс», «Венера», геофизические ракеты и ИСЗ, научно-исследовательские космические станции «Алмаз», «Протон» (многие тайны мироздания можно раскрыть только наблюдениями из космоса). Мощная, невиданной точности ракета-носитель «Протон», пилотируемые корабли «Салют» (другие корабли, иного назначения, другой конструкции, но почему-то под тем же именем, построены фирмой «Энергия» под руководством С.П. Королева). Список можно продолжать: теперь разрабатывался не один проект, как в тушинские времена, а одновременно — десятки.

    Вспоминается обсуждение проекта «Салюта».

    — Мы, — сказал космонавт Комаров, — хотим летать, а не состариться, пока вы отработаете сверхнадежный космический аппарат по своей многолетней программе. «Салют» и так раз в сто надежнее автобуса!

    — Вы правы, — ответил Челомей, — кое-что достигнуто, но не стоит ссылаться на теорию вероятностей — она приложима только к массовым явлениям. У нас же случай иной: полетит один Комаров. Надо, чтобы эта операция прошла благополучно. Надеяться на это можно, только полностью выполнив нашу программу!

    Полковник Комаров погиб при испытаниях корабля фирмы «Энергия», наземная отработка которого, по челомеевским нормам, была недостаточна.

    Был среди космических проектов один, вызывавший особенно много споров, — маневрирующий на орбите ИСЗ. Теоретически просто: почти, как играть на рояле, — нажимать вовремя нужные клавиши. Еще в тридцатых годах нацистский конструктор Зенгер показал: традиционными средствами эта задача не решается. Предложил схему конструкции — она, как подтвердилось впоследствии, обеспечивала выполнение задачи, без решения которой невозможны были бы ни посещения ИСЗ, ни строительство станций типа «Мир», ни многие другие достижения, привычные теперь.

    Зенгера в свое время дружно осмеяли: его решение приведено во многих учебниках для вузов в главе «Курьезы». Челомей раньше других понял: схема Зенгера — единственно пригодная.

    Первые обсуждения на советском научно-техническом олимпе вызвали бурю. Все были против непомерно сложной конструктивной схемы. Еще бы: вместо одного — много двигателей, работа которых должна быть четко увязана. Переубедить удалось не всех. Пришлось прибегнуть к помощи Н.С. Хрущева — постановление было подписано, несмотря на множество авторитетных возражений. Увы, через несколько лет после ряда успешных испытаний кооперация изменилась: головным разработчиком системы стало ОКБ «Алмаз» — Савин.

    Но тему удушить было уже невозможно: весь мир видел маневры «Полета». Угроза Хрущева сбить муху в космосе воспринималась как небольшое преувеличение возможностей советских космических войск. Уже в седьмом пуске задача была решена полностью. Множество удачных пусков потомков «Полета» убедило специалистов в преимуществах наших методов управления ИСЗ. Они положены в основу систем управления советскими, российскими, американскими космическими кораблями, маневрирующими на орбите.

    Важнейшее и самое любимое дело было — подготовка кадров. Всех уровней. В тесной связи с производством.

    — Лучше один раз увидеть, чем десять тысяч раз услышать, — неустанно повторял Челомей. Почти одновременно с предприятием был создан единый комплекс ПТУ-техникум-филиал (теперь факультет) МВТУ-аспирантура-курсы послевузовской подготовки. Ученый совет получил право принимать кандидатские и докторские диссертации. Сам В.Н. никогда не прерывал преподавание в МВТУ. Многое сделал для организации там специализированных кафедр и факультета. В ряде ведущих вузов организованы проблемные лаборатории, через которые туда поступило оборудование такое, какого без нас они бы вовек не увидели.

    В конце 1984 года шеф позвал меня.

    — Надо очень быстро — не более пяти дней — сделать две заявки на изобретения.

    — Но эта работа у профессионала-поверенного заняла бы не менее трех месяцев! За двойную плату.

    — Это тем, кто не знает существа дела и не имеет задела патентных исследований. У вас он, наверное, есть.

    Эта была правда: я и сам подавал немало заявок, и для товарищей их разрабатывал. Архив был неплох, но его надо было освежить.

    — Я, — продолжал В.Н., — не могу объяснить, почему заявки нужны именно сейчас, но, поверьте, это не каприз зарвавшегося вельможи, а единственный выход из тупика.

    Предельно ясно, коротко, последовательно он изложил сущность заявляемых решений. Так можно говорить только о результатах детальной проектной проработки.

    — Кто соавторы? — спросил я.

    — Только вы.

    — Не могу — вы изложили существо достаточно полно. Если других нет, вы единственный законный автор.

    — Покривите душой раз в жизни, тем более, что, уверен, придумаете что-нибудь оригинальное.

    Шеф оказался прав: моего задела патентной информации хватило. В срок пришел подписывать документы с одним автором — авось, передумал или забыл о соавторстве.

    Шеф произнес с трагическими качаловскими нотками: «Я попросил вас о небольшом одолжении. Неужели вам так трудно удовлетворить просьбу, пусть даже вздорную, старого человека?! Не ожидал, особенно — от вас!».

    Он положил под язык валидол, прочитал внимательно документы, не сделал ни одного замечания. Но три листа надо было перепечатать. Пока это делали в машбюро, шефа позвали «наверх». Он уехал. Если бы знать, что навсегда…

    Вечером того же дня он попал под собственный автомобиль. Перелом ноги — неопасная, не очень тяжелая травма. Но на этот раз он изменил своему правилу — лег в кремлевку, где обычно не лечился, а прятался от докучливых бюрократов. Вскоре там умер. Много слухов ходило об ошибках врачей – трудно себе представить летальный исход после простого перелома у практически здорового человека! Говорят, умер, как жил, — энергично разговаривая по телефону. На полуслове.

    История последних его изобретений — возможно, самых значительных — трагична: они похоронены в архиве предприятия, хотя могли бы, вероятно, стать основой существенного повышения обороноспособности СССР и мощным средством понуждения всех стран к снижению уровня стратегических вооружений.

    Правда, сам Челомей считал своей главной заслугой издание справочника «Вибрации в технике. В 6 томах. Москва, Машгиз, 1968 г.».

    Энциклопедический справочник, бесспорно, хорош. Но создание первоклассных научно-технических предприятий, уникальных творческих коллективов, принципиально новых направлений в развитии ряда отраслей техники, на мой взгляд, весомее. Впрочем, стоит ли взвешивать — он совершил все, что мог, пусть другие сделают больше и лучше. Если смогут.