Что значит понять художественное произведение? Какие критерии к нему необходимо применить, чтобы определить степень его достоинства?
Пятиклассник спрашивает у своего ровесника: про что Книга? И тот ему отвечает: про разведчиков! В определенном возрасте такой ответ удовлетворяет спрашивающего. Но только в определенном.
Десятиклассника такой ответ уже не устроит. Ему надо знать отношение к книге того, кто ее прочитал. Поэтому вопрос ставится теперь так: понравилось или не понравилось? И ожидается обоснованный, аргументированный ответ.
В подлинно художественном произведении неразрывно связаны содержание и форма. Чтобы правильно оценить произведение, надо разобраться в его сюжете и в идее, в художественных образах и в изобразительных средствах. Все это вместе взятое дает возможность обстоятельно ответить на вопрос, хороша данная книга или плоха. Но для того чтобы оценить ее, надо при чтении заметить все это.
Литературное произведение — сложное целое. Читая книгу, человек меньше всего думает, что чему-то учится, что автор в чем-то убеждает, от чего-то предостерегает. Настоящая книга просто захватывает. У хорошего писателя глубоко запрятаны способы воздействия на читателя. Но ведь они есть. И чем лучше читатель разберется в них, тем лучше поймет произведение. А это зависит от того, насколько глубоко он сумеет проникнуть в художественно-смысловую ткань произведения.
Раньше всего читатель воспринимает в книге мир природы и мир вещей — все окружающее человека и то, что создано им самим. Затем он постигает то, что заключено в самом человеке: характер, психологию, отношения между людьми, мотивы их поступков, социальное поведение.
Исходя из этого, специалисты выделяют три уровня погружения в художественный текст.
Первая ступень погружения — «событийная», или «фабульная». Ею легко овладевают все читатели. Исследователи подметили, что на этой ступени восприятия при пересказе книги или фильма многие пользуются в основном глаголами. Так, при пересказе фильма «Ко мне, Мухтар!» из 175 слов было 32, обозначающих действие (т. е. глагола) и только 1 — состояние. Такой уровень восприятия характерен для 80 процентов юных зрителей.
Важно ли знать действие — фабулу? Безусловно, Хорошо разобраться в фабуле и сюжете произведения — значит приблизиться к пониманию творчества писателя.
Занимательной фабулой писатель держит читателя в напряжении: у многих авторов неизвестно, что произойдет с героем вплоть до последней страницы. Такова, например, композиция произведений Конан-Дойля, О. Генри, Дюма-отца.
Но если бы уровень произведения определялся только замысловатостью сюжета, тогда к числу шедевров художественного творчества относились бы скажем, все детективы.
Эту ступень можно назвать «смысловой». Теперь читателя волнует не только судьба героев, но и их переживания, Рассказывая о книге, он передает не только действие (уехал, пришел, скрылся), но и состояние героев (ненавидит, любит, сомневается).
«Переход читателя от первой стадии ко второй,— пишет А. М. Левидов в книге «Автор — образ — читатель»,— важнейший этап, событие, скачок в развитии интеллекта человека».
Это объясняется тем, что ценность литературного произведения в конечном счете обусловливается не занимательностью фабулы и остротой сюжета. В. Г. Белинский с присущей ему проницательностью отмечал разницу между произведением остросюжетным, но поверхностным по существу, доступным многим, и произведением незамысловатым по сюжету, но заслуживающим исключительного внимания благодаря отраженной в нем «правде жизни».
По замечанию Белинского, «у нас вообще содержание понимают только внешним образом, как «сюжет» сочинения, не подозревая, что содержание есть душа, жизнь и сюжет этого сюжета. И потому, если дело идет особенно о романе или повести, то смотрят только на полноту происшествий, на сложность завязки и искусство развязки. С этой точки зрения «Эвелина де Вальероль» Г. Кукольника, конечно, будет романом с содержанием, потому что в целый день не перескажешь всех «приключений», обретающихся в этой сказке, а «Старосветские помещики» Гоголя, где очень просто рассказано, как жил старик со старушкой, как сперва умерла старушка, а потом умер старик с тоски по ней, и где нет ни происшествий, ни завязки, ни развязки, будет повестью без всякого содержания...»
Литература, говорим мы, словно сама жизнь. Писатель, если он верен правде жизни, отражает ее во всей динамике, непрерывном течении. Задача читателя — увидеть это движение, следить за ним, разобраться во всех его особенностях.
Но что такое движение в литературном произведении? Движение в пространстве мы хорошо себе представляем. А в литературе?
Движение в литературе — это возникновение качественно нового состояния у персонажа: появление у него других чувств, душевных изгибов, поворотов в судьбе.
Читая литературное произведение, стоит приглядеться: указывает ли автор на изменение, различие, развитие, переход персонажей к какому-то иному состоянию или герой просто действует, не испытывая при этом никаких душевных переживаний. Не надо попадаться на эту уловку; часто беспомощность автора скрывается за внешней деятельностью героя.
Подлинная же сила литературного произведения в другом: в искусстве психологического анализа, в умении показать читателю тонкие душевные движения героев, диалектику их души. Умением этим и владели в высокой степени те, кого мы называем классиками: Лев Толстой, Тургенев, Достоевский, Чехов...
Чтобы глубже понять героя, надо отчетливее разобраться во всей совокупности черт, из которых складывается личность героя и которые проявляются в его словах и действиях. Надо понять характер персонажа.
Характер состоит из ряда черт. Это множество психических свойств, проявляющихся в разных обстоятельствах. Но характер не смесь, а единство свойств человеческой личности. Эти свойства не равны между собой: что-то преобладает, заметно выступает, а что-то находится в скрытом, едва различимом состоянии. Французский философ-материалист Гельвеций заметил, что нет скупца, который хотя бы единожды не оказался щедрым, нет негодяя, который бы не совершил доброго дела, нет дурака, не обмолвившегося остроумным словом.
Читатель опытный умеет разглядеть героя в совокупности черт его характера. Поверхностный же читатель склонен все упрощать. И камнем преткновения для него оказывается зачастую непонимание всей сложности характера того или иного героя.
Почему такой извилистый путь у Григория Мелехова из «Тихого Дона»? А разве он проще у Рощина из «Хождения по мукам»? И даже такой герой, как Обломов, отождествляемый в нашем сознании с леностью, ничегонеделанием, пустыми размышлениями, меняет свой облик в середине романа, и на смену стереотипу «бесконечного ленивца» вдруг приходит другой образ: «Он (Обломов.— А. Ч.) уж прочел несколько книг... Он написал несколько писем в деревню, сменил старосту и вошел в сношения с одним из соседей через посредство Штольца... Он не ужинал и вот уже две недели не знает, что значит прилечь днем. В две-три недели они объездили все петербургские окрестности. Тетка с Ольгой, барон, и он являлись на загородных концертах, на больших праздниках». Гончаров, как большой художник, понимает необходимость «развернуть» образ и показать его в динамике. Подталкиваемый Ольгой и Штольцом, Обломов на некоторое время почти перестает быть Обломовым, а затем снова становится им. Бесповоротно и окончательно.
В значительных образах искусства — тысячи оттенков, которые раскрывают внутренний мир героя, движения его души. Серьезный читатель должен уметь уловить все мотивы и причины поступков, увидеть всю сложность его внутреннего мира.
И наконец, третий, наиболее сложный уровень понимания, который возможен благодаря образно-пространственному мышлению читателя. Особенность такого мышления заключается в умении находить и устанавливать ассоциативные связи между самой жизнью, произведением искусства, авторским и читательским миропониманием. Этот уровень требует серьезных мыслительных действий. Надо «оторваться» не только от сюжета, но и от героя. Стать как бы на платформу, с которой глядит на мир автор. Сопоставить свои жизненные наблюдения с материалом художественного произведения, оценить и то и другое с позиций, утверждаемых автором, разобраться в возникших новых мыслях, в том, что явилось поводом для переосмысления ранее сформировавшихся нравственных представлений. Вспомним «Разгром» Александра Фадеева. Трудно представить себе более трагичный финал — отряд Левинсона разгромлен. Погиб Бакланов и другие боевые товарищи. Уцелели единицы. Казалось бы, полная безысходность. А между тем, поразмыслив над этим финалом, мы понимаем, что на самом деле он оптимистичен: он не расслабляет читателя, а зовет к борьбе. «...Нужно было жить и исполнять свои обязанности». Так думает Левинсон, и к этому же зовет своих читателей Александр Фадеев.
Оптимизм произведения не создается благополучным концом. Подлинно художественное произведение воссоздает жизнь с ее противоречиями, сложными переплетениями человеческих отношений. И талантливый читатель при чтении художественных книг должен подняться над конкретным, отойти, говоря словами К. Чуковского, «возможно дальше от его (произведения.— А. Ч.) словесной оболочки», чтобы понять «его главную суть — его мысль, его стиль, его пафос».
В широком плане каждое полноценное литературное произведение — зеркало, ибо оно отражает в личном, в мыслях, эмоциях, поведении, судьбах персонажей общественное — те процессы, какие происходят в действительности, подчас за пределами того уголка, который доступен живому созерцанию читателя.
Секрет творчества писателя заключается в том, что познанные им общие закономерности жизни должны быть воплощены в конкретных художественных образах. Творчество читателя идет в обратном направлении — от конкретного персонажа, отличающегося своей неповторимостью, к познанию его главного, сути, того всеобщего, что составляет основу личности человека и определяет его поведение.
В восприятии художественного произведения многое зависит от того, чего ищет читатель в художественной литературе, чего он ждет.
Вот мнение Г. Мопассана:
«В сущности, публика состоит из множества групп, которые кричат нам:
— Утешьте меня.
— Позабавьте меня.
— Дайте мне погрустить.
— Растрогайте меня.
— Дайте мне помечтать.
— Рассмешите меня.
— Заставьте меня плакать.
— Заставьте меня размышлять.
И только немногие избранные умы просят художника:
— Создайте нам что-нибудь прекрасное, в той форме, которая всего более присуща вашему темпераменту».
Последний тип читателя — самый глубокий, наиболее точно понимающий законы психологии творчества. Таким читателям стать труднее всего. И далеко не всем это удается — даже к концу жизни. Но стремиться к этому надо!
