Он заявился к нам вечером, когда уже начинало темнеть. Постучался в калитку, хотя она была не заперта и даже наполовину открыта. Я как раз мастерил рогатку, привязывал к ней резинку, оттягивая ее, пробуя, крепко ли она держится.
До сих пор помню его лицо — изможденное и морщинистое, заросшее седой бородой. И глаза помню-серые, прищуренные напряженно. И еще помню сквозь прореху расстегнувшейся нечаянно рубахи рассмотрел я на груди путника маленький нательный крест, точно такой же, какой видел у бабушки.
— Вам кого? — спросил я незваного гостя.
— Мне?..— оглядел он меня цепким взглядом головы до ног.— Мне... Мне бы переночевать...
— Переночевать?!
И столь, видимо, велико и неподдельно было мое изумление, что мужчина даже смутился и, кашлянув кулак, повторил:
— Да, переночевать... Позови-ка кого-нибудь из взрослых...
Живо метнулся я к дому и через мгновение уже стоял перед мамой, которая стряпала на кухне.
— Ма,— тронул ее плечо,— дядька какой-то просится переночевать...
— Какой дядька? — встрепенулась мама.
Окно нашей кухни выходило во двор, как раз на калитку, и, едва приоткрыв занавеску, мы сразу же увидели пришедшего. Он стоял неподвижно, потупив взгляд, сцепив пальцы рук перед грудью.
— Переночевать? Незнакомому человеку? Да как? Если б хоть Женя был дома...
— Иди скажи ему,— мама кивнула на окно,— что к нам нельзя...
Я уж хотел выйти на улицу, но вдруг остановился:
— Мам,— спросил тихо,— а как я ему объясню?
— Скажи.— Мама в задумчивости нахмурила лоб.-Скажи, что, мол, места нет... Негде...
— Ну как же негде? — пожал я плечами,— Что ж он не видит, что ли, какой у нас большой дом?
Так мы стояли в сомнении друг против друга думали, что же нам делать, как вдруг услышали разговор во дворе.
— Переночевать? — голос принадлежал бабушке,-Отчего же не переночевать... Пойдем, пойдем, милок. Места хватит.
Отодвинув занавеску, с изумлением увидели мы, что вернувшаяся из магазина бабушка ведет дядьку в дом уже поднимается он по ступенькам, шаркая сапогами.
— Ой, ой, зачем это? — ринулась мама навстречу, желая, быть может, остановить их, но уже было поздно — дверь отворилась, и дядька, а следом за ним бабушка вошли на кухню.
— Проходи, проходи, милок, в избу, не стесняйся,-говорила бабушка, подталкивая гостя,— Чего на улице-то топтаться?..
— Здравствуйте,— кивал дядька маме, явно смущаясь.
— Не стесню я вас?
— Здрасте, здрасте,— кивала мама, не отвечая на вопрос.
Лицо ее было неузнаваемо, глаза прищурены, pот искривлен, с трудом выговаривала она слова. Я понимал — мама думает, как бы нам все-таки избавиться от непрошеного гостя.
А дядька тем временем осмотрелся по сторонам. Найдя взглядом икону в красном углу, перекрестился три раза и поклонился ей.
— Вот и слава Богу,— сказал, оглаживая бороду.— А то я уж думал, на вокзале придется ночевать. В два дома до вас просился — не пустили. А вы вот смилостивились. Истинно: Бог Троицу любит...
— Да, да, конечно,— торопливо кивала мама, взглядывая то на меня, то на бабушку, — Разувайтесь, уж коли вошли... Что в сапогах-то стоять...
— Да, да, непременно,— засуетился дядька.
Он стянул сапоги, размотал портянки и, оставшись босым, спросил робко:
— Куда можно пройти?
— Да вон в столовую, — указала мама, с трудом сдерживая раздражение.— Сынок, дай человеку тапочки...
Обув отчимовы шлепанцы, дядька неуверенно прошел в столовую и присел на краешек стула. И тут же — я помню — схватила мама бабушку за руку и потянула в сени.
— Ты что, Клав? — недоумевала бабушка, пытаясь вырвать ладонь.
Но мама не отпускала ее.
— Пойдем, очень нужно...
Поддавшись напору, бабушка вышла в сени, и, сообразив, что речь пойдет о госте, я выскользнул за ними.
До сих пор в моей памяти тот нервный разговор.
— Ты что, мам? Что ты сделала? — начала немедля мама.— Зачем ты его привела?
— А что тут особенного? — смотрела бабушка исподлобья.
— Как ничего особенного? — изумилась мама.— Ты что, разве не понимаешь? Мужчины в доме нет. Одни бабы. Сережка не в счет. Да он нас перережет ночью, ограбит и убежит... Вот тогда и будет ничего особенного. Выставляй, выставляй его на улицу!
— Окстись, дочка! — посуровела бабушка,— Окстись, милая! Выставляй! И не подумаю... Ты что, не видишь, кто он?
— Вижу! — шептала мама.— Как не видеть! Бродяга! Из тюрьмы сбежал или еще откуда... Гнать! Гнать его надо! И чем быстрей, тем лучше...
— Бродяга он или кто, мне все одно...— махнула рукой бабушка,— Я главное вижу — он верующий. А верующего бояться не надо... Это грех. Запомни раз и навсегда...
— Верующий...— уже не так рьяно спорила мама.— Откуда ты знаешь? Если человек перекрестился на икону, так это еще ничего не значит...
— Значит,— сказала бабушка.— А ежели кто без веры крестится, тот уж пускай сам перед Богом ответ держит... Это уже его грех. И ему самому его искупать... Пойдем, пойдем в избу. Стыдно перед человеком-то...
Признаюсь, мало что понял я из бабушкиных слов, но удивительно — мама вдруг сдалась, и, взявшись за ручку двери, отворила ее.
Теперь уж и не вспомнить всех обстоятельств того вечера, как собирала мама на стол, чем угощала гостя. Помню, однако, что все отказывался он, не хотел садиться с нами, но после все-таки сел, и как-то так получилось — на отчимово место, в переднем углу, под иконой. Так и остался он в моей памяти — бородатый, худой, печальный. А над ним — горящая лампада перед Богородицей. И слова его до сих пор звучат в ушах:
— А направляюсь я в церковь... Жене поминовение заказать. Годовщина завтра, как умерла она. Царствие ей Небесное... Ежли бы я завтра с утра двинулся из деревни, то никак бы не успел к службе. Вот и решил на ночлег проситься...
— Это надобно, непременно надобно, милок,— поддакивала мужчине бабушка,— Они на том свете оченно любят, когда мы вспоминаем их. А уж поминовение-то и вовсе жене твоей будет великая радость. А расскажи-ка, расскажи, какая она была, твоя жена-то?
И, отложивши в сторону вилку, дядька рассказывал долго и подробно, а бабушка слушала внимательно, поддакивая ему. Они были словно родные, словно знали друг друга всю жизнь. И я бы, наверное, успокоился, перестал опасаться гостя, если бы не мама. В продолжение ужина она не вымолвила ни слова, сидела молча, глядела исподлобья то на дядьку, то на бабушку. Когда же, поднявшись из-за стола, бабушка принялась стелить гостю постель, взяла меня незаметно за руку и вывела в сени.
— Не верю, не верю я ему,— произнесла раздраженно,— Ни одному слову не верю. В церковь тащиться за сорок верст ради того, чтобы заказать поминание... Чушь какая-то... Не тот он, не тот, за кого себя выдает...
— А кто же? — спросил я растерянно.
— А кто его знает... Бродяга бездомный какой-нибудь... Шляется по чужим домам. Простачков ищет навроде нашей бабушки. А сам смотрит, что плохо лежит... Нельзя нам спать нынче. Ни мне, ни тебе. Нужно всю ночь наготове быть. Если увидим, что поднимается он с постели, сразу же будем кричать и на помощь звать... Понял, сынок?
— Понял, конечно, мама,— ответил я, чувствуя, что начинаю дрожать.
Потом мама ушла в дом, а я остался в сенях.
«Что же делать? Как быть? — думал я взволнованно,— Просто не спать — это мало. Надо готовым быть защищаться. Но чем? Если бы у меня было хоть какое-нибудь оружие! Но у меня ничего нет. Но почему же нет? — изумился я,— А рогатка? Она же у меня отличная... Тугая, крепкая... Шпеньки аж фанеру пробивали... Сумею я оборониться от дядьки. Сумею... Вот только надо боеприпасов заготовить...»
Воодушевленный, я вышел во двор и, достав из-под крыльца кусок алюминиевой проволоки, наделал из нее пригоршню увесистых шпеньков. Потом, уложив их в коробку от леденцов, сунул в карман. Рогатка лежала в сенях, на окне, и, по пути прихватив ее, я в боевом настроении вошел в дом.
Дядька — увидел я — готовился ложиться, сидел на стуле рядом с кроватью, где обыкновенно спал я, уже без пиджака, и рубахи. Однако брюки еще были на нем. Он, видимо, ждал, когда погасят свет, чтобы снять их. Бабушка была в зале, взбивала — я слышал — свои пуховики. Мама мыла на кухне посуду.
— Мам,— спросил я, увидя, что моя кровать занята,— а где лягу я?
— Где хочешь,— ответила мама, заговорщицки подмигивая.— Можешь на печи, можешь у меня в комнате.
Я догадался, на что она намекала. На печи или в маминой комнате спать наиболее безопасно. На печь не так-то просто забраться. Лежанка у нас высокая. Надо приставлять лестницу, чтобы туда попасть. А мамина комната, куда выходит лежанка, запирается на крючок. И дядька туда не ворвется. К тому же — я знал - в прогале между потолком и печью видны столовая и кровать, на которой укладывается дядька. Так что я смогу за ним наблюдать, а он даже и не догадается. А ежели стрелять в него придется, то лучшего места не придумаешь, потому что любой угол дома оттуда просматривается.
— Ну что, сынок,— спросила мама нарочито громко,— где решил лечь?
— На печке,— ответил я,— Подай мне туда матрас.
Потом я забрался на печь и принялся за свои приготовления. Перво-наперво раскрыл я коробочку со шпеньками и разложил их на печной стене под потолком. Рогатку решил я держать рядом с собой на подушке. Я прикидывал так: дядька уляжется на кровать и, пока будет лежать, можно и мне быть спокойным. Как только начнет он вставать, пружинный матрас под ним заскрипит, и это будет сигналом тревоги. Тогда-то вскочу я мигом и, зарядив рогатку, начну стрелять. Несладко же ему придется...
Когда все было готово, я выглянул с печи. Бабушка уже погасила у себя свет и улеглась. Дядька же все еще сидел на стуле, дожидаясь, наверное, пока выключат лампу, чтобы раздеться. Мама, домыв посуду, вошла в столовую и, коротко посмотрев на постояльца, спросила строго:
— Я погашу свет?
— Гаси, гаси, хозяюшка,— ответил дядька чуть слышно.— Пора и на боковую...
Звонко щелкнул выключатель, и в наступившей полумгле при свете лампады перед иконой я различал как поспешно разделся дядька и, заскрипев пружинным матрасом, улегся.
Потом мама легла, зашуршала одеялом, вздохнула тяжко, потом стало и вовсе тихо, так тихо, что я вдруг услышал, как бьется взволнованное мое сердце.
«Спокойно, спокойно,— уговаривал я себя,— не трусь. У тебя есть оружие и ты на печи, как в крепости. Не удастся дядьке взять нас голыми руками. Попрыгает он от моих увесистых шпеньков...»
Привстав, я еще раз огляделся. У бабушки в зале было совсем темно. Полуночный робкий свет из оконца едва пробивался сквозь занавески, стелясь отражением по полу.
В столовой же, где спал дядька, было намного светлей — от лампады, горящей спокойным желтым пламенем перед лицом Богородицы. Мне даже было видно Ее глаза, смотрящие на нас из-под полукружий бровей мудрым, умиротворенным взглядом. Ах, как вдруг захотелось поверить мне, что все рассказы бабушки о Богородице и Ее Сыне не вымысел, что Она точно жила когда-то и жил Ее Сын Христос, и был распят жестокими и коварными людьми, а после взлетел на небо, тем самым доказав всем, что Он действительно Бог. Ах, как хотелось поверить! Но я не мог. Меня не научили этому. И потому вместо того, чтоб помолиться, как делала всегда в трудную минуту бабушка, я взял с подушки рогатку и, зарядив шпеньком, прицелился в лежащего на кровати дядьку.
«Лежи, лежи,— подумал сердито,— и не шевелись. А не то придется тебе иметь дело со мной...»
Но дядька, слава Богу, не шевелился, лежал спокойно и, кажется, уже давно спал, умаявшись от дальней дороги.
Так и тянулась та беспокойная нескончаемая ночь. Я то ложился, то вставал, оглядывая вновь и вновь то бабушкину, то мамину комнаты, заряжая в нетерпении рогатку, прицеливаясь в спящего дядьку, прямо в его серое лицо, темнеющее, как мишень, на белой подушке.
Однако с каждым часом веки мои становились все тяжелее, и неожиданно, решив прилечь на минутку, я прислонил лицо к подушке и... уснул.
Разбудил меня какой-то стук. «Прозевал! — всполошился я,— Все прозевал!»
Схватив рогатку, вскочил я на ноги, и, не рассчитав, ударился головой о потолок.
— Сыночек, ты что там? — услышал я мирный мамин голос и, переведя дух, выглянул с печи.
Я обнаружил, что уже светло, мама стоит у стола и гладит мою школьную форму.
— Вставай потихоньку, сынок,— не дождавшись ответа, проговорила мама,— да собирайся в школу...
Спустившись с печи, вошел я на кухню и вновь увидел нашего постояльца. Одетый и обутый, готовый, кажется, к уходу, сидел он за столом и, держа на растопыренной ладони блюдце, пил чай. А бабушка стояла рядом и, жаря на керосинке блины, подсовывала угощение гостю.
— Ах, что вы, что вы, не надо,— отказывался он,— службу лучше стоять на голодный желудок...
— Ну тогда с собой возьмешь на дорожку,— решила бабушка, и, отыскав бумажный кулек, принялась укладывать туда блины,— А еще я тебе, милок, деньжат дам и записочку. Ты уж, будь добр, поставь свечечки. Вот по этим именам — за здравие, а по этим — за упокой... Исполнишь, милок?
— Конечно, Надежда Ивановна, конечно. Спаси вас Господь за вашу доброту...
Он поднялся, взял у бабушки деньги и записку, взял также и блины и, поклонившись, двинулся к двери. Бабушка вышла проводить его и, глядя в окно, я видел, как долго стояла она у ворот, махая рукой.
Когда бабушка вернулась, мама сказала ей с укором:
— Мам, до чего же ты доверчива. Ты что, и вправду думаешь, что он поставит свечи, а не присвоит деньги себе?
— Поставит, поставит, дочечка,— улыбнулась довольно бабушка.— А не поставит, так Бог ему судья, а не мы с тобой. Собирай-ка ты лучше на стол. Вам уже скоро выходить...
Не помню теперь уже, как уходил я в школу и как возвращался, но зато точно помню, что, вернувшись домой и сев за обед, увидел я — разрезает бабушка на четыре доли какой-то маленький желтый хлебец и протягивает одну мне:
— Съешь, внучек, сперва кусочек просвиры. Причастись, хоть ты у нас такой же, как твоя мать, Фома неверующий...
— А откуда она у тебя, ба? —спросил я недоуменно.
— Иван Петрович, постоялец наш нонешний, принес из церкви. Заходил сдачу от денег, что я на свечи дала, зачесть. Вот и просвирою одарил. За всех, о ком я просила, он свечи поставил,— показала бабушка давешнюю записку, на которой против имен были проставлены крестики.— И за тебя, глупого, тоже поставил перед небесным твоим заступником преподобным Сергием, чтобы молился он там за твою будущую судьбу...
