Карта памяти

26 августа 2016

    Трудно любить «родное пепелище». Другое дело — живая, благополучная страна, хороший дом, здоровые и веселые дети, ухоженные кладбища тихо скончавшихся в своих постелях родителей… Но поскольку клясться в любви к Отечеству нынче снова вошло в моду, на месте пепелищ теперь активно воздвигают мифы. Если несколько лет назад еще можно было говорить о ностальгии по прошлому, то теперь к нему в основном обращаются за «кирпичиками» для этого строительства старых мифов на новый лад. И вся эта мифология мощно обрушивается на молодежь.

    Что могут противопоставить этому историки? Только документы и факты о том, как оно было на самом деле.

    За время, когда исследователи могли работать относительно свободно, историки так и не создали новых концепций, объясняющих наше прошлое. Не появилось у нас своей Ханны Аренд, своей теории тоталитаризма советского образца. На демифологизацию истории сегодня работают в основном два направления исследований: публикация прежде недоступных документов и воссоздание повседневности прошлых лет, детали быта и судеб обыкновенных людей, молчаливого большинства, от имени которого так любят говорить политики.

    Вот уже три года такие же исследования ведут и участники мемориальского конкурса «Человек в истории. Россия ХХ век».

    Главная наша задача — как-то стимулировать подростков заняться близкой историей, историей того, что тебя окружает. Заняться так, чтобы ушедшая уже история ХХ века, все более от них отдаляющаяся, приобрела какую-то конкретику, телесность. И в лучших своих работах наши конкурсанты двигались как раз в тех двух направлениях, о которых я говорила. Собраны уникальные документы, обойденные вниманием профессиональных историков, пылившиеся в местных архивах или чудом сохраненные в семьях. Записаны тысячи и тысячи страниц живых воспоминаний бывших кулаков и членов их семей, заключенных и ссыльных, солдат Великой Отечественной, афганской и чеченской войн и многих, многих других свидетелей и участников трагических событий.

    За три года существования конкурса в «Мемориале» собрано уже 6 тысяч работ, в которые так или иначе были вовлечены 20 тысяч человек, включая родственников, учителей, добровольных помощников. В работах воссозданы история семьи, города, улицы, разрушенной церкви посреди родной деревни, история компании друзей-шестидесятников и первых неформальных организаций перестроечных времен в маленьком провинциальном городе, терпеливо и дотошно воссоздан быт оккупированного села под Минском и послевоенного города с его карточной системой.

    Но история семьи и история повседневности сами по себе могут как противостоять мифологизации прошлого, так и способствовать ей: память людей в принципе мифологична, легко идет на то, чтобы внести коррективы в угоду принятой автором идеологемы. Очень радуют работы, выполненные с исторической и человеческой честностью. Например, одна из них — о прадеде, который был полным георгиевским кавалером, — легко могла превратиться в сладенькую биографию дореволюционного героя-богатыря, подлинного патриота Отечества, пострадавшего от большевиков (тем более, что он действительно от них пострадал). Я уже ждала панегирика как прадеду, так и всему дореволюционному, царской армии, царской России — нет, девочка из Воронежской области описывает и то, как он был посажен, и выжил, и каким сохранился он в памяти односельчан и родственников: страшный пьяница и драчун… А ведь в первых работах была склонность к этакой дореволюционной ностальгии.

    Теперь она отступила: дети, если правильно смотрят, много видят и у красных, и у белых. Очень много о казаках — это региональная память юга России о том, что было уничтожено, возрождается в опереточном, фальшивом варианте, но продолжает жить в памяти. В конкурсных работах видишь просто шолоховские персонажи и сюжеты, когда один прапрадед убивает другого, когда раскол идет через одну семью.

    В некоторых случаях просто радуешься мудрости и честности автора: одна девочка описала историю своего деда, мелкого МГБ- потом КГБшника. Он, конечно, пишет девочка, сейчас говорит, как он тогда во все верил; наверное, и правда, верил, но вообще-то куда ему было деваться после войны на Западной Украине не с очень большими способностями, не с очень хорошим образованием, из нищей семьи, а там — и погоны, и звездочки… Когда так пишут о своем прадеде — ощущение, что все-таки последние десять лет прошли не зря.

    От конкурса к конкурсу видно, как изменяется характер работ, — авторы научаются грамотной работе с документами, грамотному использованию устных источников. Дети очень легко обучаются, и в этом смысле конкурс — страшно благодарная вещь: видишь быстрый результат.

    Но еще важнее то, что они свободны, ничего не боятся, и степень свободы тоже растет от года к году. Мы, конечно, не этнографы и можем использовать только элементы этнографии, но вот такая работа, которая, по-моему, была невозможна несколько лет назад: девочка Аксинья Козалупенко из русской деревни в Башкирии рассказала о жизни и смерти совхоза «Слобода» в частушках — приятна сама смелость, не побоялась отправить нам эту работу. Отец сказал: отправляй, эти частушки — тоже история.

    Самое главное — страхов стало меньше, разного рода страхов. Это исключительно важно — ведь страх влияет и на память. Высказать свое мнение, пойти в ФСБ попросить документы — раньше это было просто непредставимо. Одну нашу девочку из военкомата послали в ФСБ, а она с нашим сборником туда и пошла. Другое дело — к чему приведет страх остаться бедным, страх безработицы, как на Западе; это толкает их не к политическому конформизму, чего от них пока и не требуется, а к определенному выбору пути. Да и нечего рвать на себе волосы, если у нас будет много юристов и экономистов, которые все-таки имеют некоторое представление об истории своей семьи, страны, — это будет просто замечательно. Но все-таки жаль, что порой этот прагматический выбор вырывает будущих талантливых историков, которые, на самом деле, не меньше нужны нашему обществу… Даже очень талантливые боятся, что академическая карьера их не прокормит, чего нет на Западе.

    С каждым годом растет количество работ по Чечне. Не правда, что все это вытесняется из памяти; может быть, в Москве, где сумасшедший ритм жизни и вчерашнее перестает быть существенным, и то сомневаюсь. А в маленьких городках, в поселках, где все всех знают, помнят: мальчишка, кончивший школу, брат твоей подруги, брат одноклассника, наконец, отцы: у нас есть работы детей воевавших там омоновцев. На этот раз было около 50 работ по Чечне. Из лагеря чеченских беженцев была работа — конечно, с точки зрения историка, довольно слабая, у девочки не было под руками практически ничего, никаких документов добыть она не могла, просто крик боли, но хорошо, что она нам написала. У остальных очень силен антивоенный пафос — не было никого, кто бы написал: прекрасная война, «Он землю покинул, пошел воевать…», что было, кстати, с афганской войной, про нее ведь тоже пишут.

    Какая-то степень романтизации, конечно, присутствует, и не только, кстати, у детей: оружие, форма, на броневиках и бронетранспортерах… От Киплинга идущая романтизация колониальной войны: «И только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог«… Но дети сталкиваются и с тем, как избегают рассказывать, как уходят от разговора, как трудно узнать, что же там происходит на самом деле. Есть непонимание, для чего нужна эта война. Мысли о ее принципиальной несправедливости нет. Разве что у беженцев, да еще вот русская девочка написала о чеченской семье, которая поселилась рядом с ними еще в первую чеченскую войну, что это за люди… Очень хорошая работа. В большинстве работ ни чувства несправедливости, ни боли за чеченцев нет, но есть страх и непонимание, ради чего все это. И это уже много. Другого ожидать от них, как и от всего нашего общества, просто невозможно: взаимная ненависть зашла слишком далеко…

    Не случайно они выбирают наш конкурс. В прошлом году три работы было о священниках-мучениках за православную веру во времена террора, очень хорошие работы — и краеведческая, об уничтоженном, а теперь возрождающемся женском монастыре, о священнике, расстрелянном в Воронежской области вместе с целой общиной верующих в 37-м году, и история разрушенной церкви, которая так и не возродилась. В этом году у нас было много работ такого рода; но среди награжденных оказались история менонитов, баптистов, много работ о преследовании буддистов (один из них, как было написано, «работал ламой»)… Порой кажется, авторы таких исследований выбирают наш конкурс, потому что им больше некуда идти с такими темами — вы же ощущаете напор на все другие конфессии, кроме православия… Я надеюсь, что они и дальше будут нам писать — это то немногое, что мы можем для них сделать.

    Во всех странах, включившихся в сеть аналогичных конкурсов «Евростори» (теперь и мы вошли в нее), больше всего работ присылают сельские жители; это общая закономерность. В крупном городе у вас на многое хватает времени? И дети так же — в школу по полтора часа, город давит разнообразием, много возможностей. Усталость от людей начинается, когда все время находишься в толпе, в людей не хочется вглядываться, хочется закрыть глаза. И компьютер в качестве приза для москвичей-питерцев не такая уж приманка. Опять-таки бедность: у нас две трети из 67 приглашенных получать призы подняли руки, что они никогда не бывали в Москве. А как теперь попадут в Москву дети из Хабаровска, если их родители — не «новые русские»? У нас на транспорте такая слабая система скидок — конечно, детям надо бы большие скидки… Потом связи между поколениями в маленьких местах сохраннее, чем в крупных. И может быть, иное отношение к окружающему миру. Конечно, есть и желание хоть как-то пробиться — это нормально. И у нас есть примеры, когда девочку из провинции уже и на радио «Свобода» пригласили. Мы все больше о чистой любви к науке говорим, но ведь желание успеха, желание выиграть тоже имеют значение.

    Собранные нами работы — бесценный материал для исследования. Конечно, главная наша задача — пробудить в подростках интерес к истории; но этот широкий мемориальский просветительский проект имеет и обратную сторону: мы хотим и можем узнать, что наши дети думают. Мы можем понять, как, каким образом функционирует историческая память в разных поколениях россиян, насколько сохранилась связь между этими поколениями, как локализуется память и существует ли коллективная память, что стало фактом культурной памяти, что не стало, каковы основные мифы, которые повторяют дети, каковы их представления о будущем, о патриотизме, о том, что такое свое и чужое, национальное и интернациональное.

    Мы получили на третий конкурс работы из 915 городов и сел, из самых разных регионов России. За три года уже сложилось некоторое представление о том, как обычно распределяются наши темы по карте страны, то есть о региональной памяти: у каждого региона свои болевые точки и своя культурная память. У коренных питерцев обязательно возникнет тема блокады. Если это республика Коми — то вся республика ссыльных, нет семьи, оказавшейся там по-другому. Их память — это память ГУЛАГа, и, по-моему, там каждый ребенок уже написал по несколько работ. И эта их активность не случайна, потому что люди были вырваны из своих корней, перемешались, много лет скрывали свое прошлое, свои корни — совершенно ясно, что идет восстановление, а то и создание разными способами этой культурной памяти. У них нет ничего другого, это их основа. В прошлом году мальчишка написал про БАМ: я понимаю, какой это был ужас, все, что там происходило, но иначе бы я не родился, это моя история, один дед ссыльный, другой ссыльный, они там встретились.

    Юг России, казачество — это две темы: голод и расказачиванье. Хотя стали появляться интересные вещи совсем другого рода: повседневность после войны, карточная система или прежде полностью табуированная тема — жизнь в оккупации. Несколько работ очень удачных. Явно это было белое пятно. Отношение к немцам, друг к другу, к партизанам, с которыми очень трудно до сих пор разобраться. Если Магадан — это и будет память лагерей, эти города так и возникли, о чем им еще писать?…

    Есть работы вокруг чего-то странного, удивительного — например, о детском доме вывезенных из Испании детей. А сквозная тема, когда глубинная Россия с нами разговаривает, — это история крестьянской России, и таких работ меньше не становится. Материал совершенно уникальный, его нигде нет, это записанное только что: история крестьянских семей от дореволюционного времени до наших дней.

    Из Бурятии много — об уничтожении буддийских храмов и об их восстановлении. Из Калмыкии — конечно, о высылке калмыцкого народа, не утихающая главная боль. Все это можно проследить, и интересно, как переплетается общая национальная память с памятью региональной: ну, что для России в конце концов депортация калмыков? А для них — ключевое событие в памяти каждой семьи. Или турок-месхитинцев, крымских татар. А сейчас то же самое повторяется с беженцами — для них это главное событие, а как это сочетается с общей памятью России, трудно сказать.

    Наши силы пока еще слабы, и нам надо серьезно думать, что делать с тем материалом, который у нас оказался. Я просто не понимаю: это же готовый материал для диссертации, но что-то не видно очереди желающих ее написать. У «Мемориала» нет возможностей вести серьезные исследования такого рода, это работа для небольшого — или даже большого, как в Германии, где подобные конкурсы ведутся уже 25 лет, — научно-исследовательского института, который бы анализировал материалы конкурсов: политологический, этнический, региональный аспекты… Чрезвычайно жаль, что это не становится предметом широкого общественного обсуждения.

    Новое — и очень отрадное — в третьем конкурсе и то, что у нас наконец появился российской спонсор: российская региональная общественная организация «Открытая Россия». Это уже некоторое признание нашего конкурса здесь, в отечестве, что, на наш взгляд, очень существенно. И работ из Москвы, Питера на этот раз оказалось побольше, что тоже свидетельствует о повысившемся статусе конкурса.

    Но всего этого явно недостаточно. У нас, конечно, есть своя страничка в Интернете, но дети нас спрашивали: почему нет чата, чтобы можно было что-то уточнить, посоветоваться в режиме реального времени, реального общения. И мы прекрасно понимаем, что мы не проживем, если не будем изменять форму. На такую страницу в Интернете нужны время, место, большие деньги. Но без этого наш конкурс станет старомодным.

    И все-таки самое главное: конкурс существует, продолжается, и интерес к нему детей растет год от года. Будем надеяться, что появятся и серьезные исследователи, которые сумеют воспользоваться нашими уникальными материалами со всех возможных точек зрения.

    Записала И. Прусс