Бывают в жизни ситуации, неожиданно и надолго застревающие в памяти. Так случилось с историей, рассказанной без особой цели одной из моих собеседниц, когда речь зашла о детях.
...Лет десять назад по первой программе радио шла передача по книге Г. Троепольского «Белый Бим Черное Ухо». Время пришлось то ли на обед, то ли на полдник. Дочь трудилась над полной тарелкой, мать внимательно следила, чтобы калорийное питание попадало по назначению. Семейная беседа не клеилась: обе прислушивались к голосу чтеца, комментировавшего печальные подробности злоключений Бима. Когда искалеченная и несчастная собака попала наконец к соседке и спасительная надежда на встречу с хозяином возвратилась к Биму, мать почувствовала предательский комок в горле. Чтобы скрыть от дочери подступившие слезы, она встала из-за стола якобы с целью подогреть чайник. Однако манипуляции у газовой плиты помогали мало; слезы скатывались по щекам. Выбирая удобный момент, чтобы поставить чашки на стол, мать искоса поглядела, чем занята девочка. С непонятным и как будто нелепым в этот момент облегчением она обнаружила, что ее великовозрастная пересмешница, с которой она уже долгое время не могла найти общего языка, низко склонилась над тарелкой, роняя в недоеденную кашу крупные слезы...
Всякий раз, когда речь заходит о воспитании средствами искусства слова, всплывает в памяти этот эпизод и вместе с ним неотступные вопросы.
Не слишком ли однозначно подходим мы зачастую к воздействию книги на детей? И почему мы сводим восприятие литературы исключительно к «тихому» чтению? А если чтение будет громким, вслух? Не ограничиваем ли мы влияние словесного искусства только нравственно-эмоциональным и познавательным содержанием произведения? Всегда ли учитываем, что атмосфера, создаваемая устным общением с искусством, вносит особенно благотворные изменения в отношения взрослого и ребенка, воспитателя и воспитуемого, способствуя постижению тех глубинных движений души, о которых впрямую ни спросить, ни рассказать невозможно?
Читая детям произведения Пушкина и Тургенева, Конан Дойла и Куприна, Чингиза Айтматова и Валентина Катаева, невольно открываем перед ними свою душу, обнаруживаем собственные оценки тех или иных явлений жизни.
Ребенок не может самостоятельно проникнуть в мир взрослого, понять смысл его профессиональной деятельности, разгадать причину тех или иных поступков. А вот совместное переживание событий, почерпнутых из вслух читаемых книг, позволяет маленькому слушателю по оттенкам интонации, по выражению лица читающего почувствовать его симпатии и антипатии, составить себе во многом неосознанное, но верное впечатление о том, кто же он, этот взрослый, что он за человек. А знакомый голос читающего отца или матери делает более понятными для юного слушателя события, удаленные от него и во времени, и в пространстве. Наверное, поэтому дети, слушая чтение, буквально «смотрят в рот», ибо голос чтеца несет им обильную дополнительную информацию, которой они лишены при самостоятельном общении с книгой.
Известно, с каким вниманием, интересом и восторгом слушают дети рассказы и сказки, сочиненные родителями, бабушками и дедушками. Эти рассказы остаются в их памяти на всю жизнь, хотя как художественные произведения они не выдерживают серьезной критики, а их авторы не претендуют на писательский титул.
А если попробовать сочинять вместе с ребенком? Придумывание рассказов, сказок, невероятных историй создает воспитательную ситуацию, обладающую удивительными свойствами: ребенку предоставляется свобода выбрать решение из нескольких; от него требуется дать оценку герою или ситуации, что очень важно для воспитания. От ребенка (да и от взрослого) требуется творческое напряжение. А уверенность ребенка в полной самостоятельности повышает его самооценку.
Семейное, домашнее сочинительство обладает, пожалуй, единственным недостатком: чаще всего его педагогический эффект — замедленного действия. Однако эмоциональное воздействие устного рассказа может быть столь сильно, что ребенок сразу приходит к какому-то решению. Вот как показана воспитательная сила устного рассказа в русской литературе.
...Семилетний Сережа дважды уличен в попытке курить. Его отец, солидный человек, прокурор Евгений Петрович Быковский чувствует настоятельную необходимость пресечь дурную шалость сына, пока еще не поздно. Подбирая слова и стараясь подделаться под детский язык, он объясняет Сереже всю пагубность его поступка: во-первых, он крадет табак у отца, а брать чужую собственность нехорошо, во-вторых, «табак сильно вредит здоровью, и тот, кто курит, умирает раньше, чем следует».
Но, еще не закончив фразу, Евгений Петрович мучительно ощущает, что для сына она лишена смысла. Перебирая в уме все средства воздействия на нарушителя, связанные с его судебной практикой и воспоминаниями гимназического детства, прокурор вынужден признать их полную несостоятельность. Побои, угрозы, настойчивая слежка, подкуп, обещание награды — все это представляется ему «ничтожным и безнравственным». Нет, своего единственного сына он не хотел бы так учить. Он бы желал, чтобы «ребенок воспринимал добрые начала не из страха, не из желания отличиться или получить награду, а сознательно». Что же делать?
Такова воспитательная ситуация, изображенная А. П. Чеховым в рассказе «Дома». В домашней обстановке (этот существенный момент даже вынесен в название рассказа), когда перед воспитателем не просто один из нарушителей, по отношению к которому правилами предписываются те или иные действия, а его сын, горячо и нежно любимый, просто невозможно применять трафаретные и казенные средства. Несмотря на свою занятость, прокурор находит время не только видеться с сыном ежедневно, но и внимательно наблюдать за ним, старается понять мир его представлений и переживаний.
Мальчику приятно быть с отцом. Обстановка отцовского кабинета полна для ребенка тайны и очарования, связанного с прикосновением к миру серьезных дел и занятий. Мальчик с наслаждением сидит на отцовском стуле, за его столом, разглядывая все, что лежит на нем. Но особенно нравится ему вечерняя беседа с отцом и та сказка, которую отец рассказывает ему.
А Евгений Петрович сочиняет для Сережи сказку о царе и его сыне, послушном и красивом мальчике. Они жили в прекрасном дворце, который стоял в замечательном саду. Но царевич начал курить. Он тяжело заболел и умер двенадцати лет от роду. Враги напали на дворец, разрушили его, убили старика-царя и вытоптали сады—На Сережу вся сказка произвела сильное впечатление... Минуту он глядел задумчиво на темное окно, вздрогнул и сказал упавшим голосом: «Не буду больше курить...»
Отец был поражен неожиданным результатом своих фантазий. Ведь призвав на помощь весь свой профессиональный опыт, он не мог внушить сыну ни страха, ни раскаяния перед содеянным. Мальчик был равнодушен к отцовским аргументам и логике. Бессвязная же и наивная сказочка оказалась чудодейственной. Сын сам сделал выводы из рассказанного и принял решение не курить.
«Тут подействовала красота, художественная форма...» — размышляет Евгений Петрович. Но писатель не спешит полностью с ним согласиться. С нескрываемой иронией описывает он традиционную манеру новоявленного «сказочника», его неумелость: начав сказку с шаблона «в некотором царстве, в некотором государстве жил-был себе старый, престарый царь...», Евгений Петрович долго «жевал да размазывал...» ее содержание и наконец завершил свое создание концом, который ему самому казался «смешным и наивным».
Нет сомнения, что прокурорская сказка не была лучшим образцом этого жанра. Но сама форма сказки, понятная и близкая ребенку, помогла добиться нужного воспитательного воздействия. Дети легко ориентируются в сказочном мире, где резко разграничены добро и зло,— это подсказывает им верный нравственный выбор. И потому нравственные сентенции, облеченные в форму волшебного рассказа, доходят до них естественно и легко.
Чудодейственная воспитательная сила этого домашнего произведения умножается благодаря интимной и доверительной атмосфере рассказывания и тому, что сочиняет сказку любимый и любящий человек. Он сумел составить сказку из деталей, явлений и ситуаций, знакомых мальчику: старый царь был с длинной седой бородой, в царском саду росли вместе «апельсины и бергамоты, черешни... цвели тюльпаны, розы, ландыши...».
Дальнейшее содержание сказки пропущено Чеховым. Очевидно, для писателя оно не представляется столь интересным, как для мальчика Сережи, который «слушал и, не мигая, глядел в глаза отцу».
Наиболее важные и существенные приметы уже обозначены писателем, и тот «невинный вздор», из которого состоит сказка, как раз составляют наблюдения и впечатления ребенка, уже имеющиеся в его житейском опыте.
Но это — рассказ. А как же в жизни? Большинство мемуаристов, пытающихся припомнить впечатления детства, среди наиболее ярких воспоминаний называют устные рассказы взрослых. К далеким и прекрасным моментам душевного общения с близкими им людьми возводят они рождение в себе лучших душевных порывов, видя в них источник развившихся впоследствии черт характера.
А. М. Волков, автор любимой детьми серии фантастических повестей, открывающейся «Волшебником Изумрудного города», уже будучи пожилым человеком, признавал, что своей яркой фантазией, неуемным стремлением к сочинительству он обязан матери. Став взрослым, он с удивлением обнаружил, что многие захватывающие истории, которыми занимала детей эта талантливая рассказчица, были всего лишь переложением популярных в то время литературных произведений. Однако для детей они были особо привлекательны потому, что сюжет разворачивался в местах, досконально известных им. Да и многих героев этих увлекательных историй они видели воочию. Дети ни на минуту не сомневались, что все, о чем говорила мать, происходило где-то рядом и имело к ним самое непосредственное отношение.
Талант воспитателя, его творчество как раз и состоят в том, чтобы увидеть в жизненном опыте ребенка моменты, которые могут быть использованы в конкретной воспитательной ситуации. Чем точнее схвачена взрослым минута в жизни ребенка, чем правильнее найдены художественные средства для ее осмысления, тем сильнее и прочнее воздействие этого самодельного произведения на поведение и судьбу воспитанника.
Многолетняя учительская практика известного педагога В. А. Сухомлинского привела его к заключению, что самые высокие нравственные ценности, самые сложные философские обобщения могут быть переданы детям и подросткам в форме литературного сочинения.
«Я стремлюсь к тому,— писал он,— чтобы дети постигли великую нравственную ценность: человек утверждается в мире не только как мыслящее и чувствующее существо, но и как живое звено в вечной цепи поколений...» Эта мысль в общении воспитателя с детьми может быть выражена в виде прямого назидания: «Дети, вы должны ухаживать за могилами ваших дедушек и бабушек, потому что в вашей заботе проявляется память о дорогих вам людях. Сохраняя эту память, вы передадите ее своим детям...»
Однако подобное нравоучение скорее всего не дойдет до сознания ребенка, ибо ничто в нем не соприкасается с его жизненным опытом. Напротив, инстинктивная боязнь смерти заставляет ребенка удалять от себя все, что с ней так или иначе связано, и в первую очередь кладбище. Педагог Сухомлинский поступает иначе. Он создает маленький рассказ-притчу.
«...Мать, отец, Олег и Наташа каждую субботу идут на кладбище к дедушкиной могиле. Кладбище на холме. Сухая почва, тощая и каменистая,— неплодородна. Мать, отец, Олег и Наташа берут из дому четыре поливалки — две большие и две маленькие. Набирают воды и несут на холм, поливают траву и куст роз на дедушкиной могиле...»
Рядом чья-то заброшенная могила. Отец предлагает детям удалить с нее сорняки, расчистить траву. Мать сажает розу на чужую могилу. Теперь, приходя на кладбище каждую субботу, они поливают два цветущих куста.
«...— Почему мы поливаем цветы на чужой могиле? — спросил Олег.
— Чужих могил нет,— ответил отец.— Все могилы — человеческие».
Здесь все понятно ребенку, все соприкасается с его жизненным опытом: большая семья, летние засухи, кладбище на холме,— и потому способно обогатить его душу нужным педагогу переживанием и подвигнуть его к совершению поступка, на который ориентирует педагог. И в то же время готовое решение не навязывается ребенку. Он просто ставится перед выбором: хочешь походить на отца — подражай ему, не хочешь — поступай как знаешь.
Возможно, отсюда, от этих первых уроков, преподанных взрослыми в таких вот простых рассказах, потянутся ниточки к произведениям классической литературы, к высоким нравственным исканиям Л. Толстого, Ф. Достоевского, М. Горького. Обогащая сознание ребенка, подростка, уроки эти войдут в тот фундамент их духовных накоплений, на который во многом будет опираться их восприятие литературы.
Мы и не подозреваем, какое неожиданное, порою удивительное воздействие оказывают на детей незатейливые, придуманные подчас на ходу домашние сочинения!
С благодарностью вспоминая многие часы, проведенные вместе со старшим братом (впоследствии известным поэтом С. Я. Маршаком), писатель М. Ильин описывает такой эпизод их общения. Во время долгах прогулок старший брат рассказывал занимательные истории о путешественниках, разбойниках, рыцарях. Когда фантазия иссякала, рассказчик неизменно «воздвигал» на пути действующих лиц бочку с порохом. Младший сразу с тревогой догадывался, что добром это кончиться не может: «кто-нибудь уронит спичку, бочка взорвется, все герои погибнут, и рассказ закончится задолго до законной развязки». Он умолял брата «убрать бочку подальше или, по крайней мере, заставить героев рассказа осторожнее обращаться со спичками. Но брат бывал неумолим».
Старший не обрывал рассказ на полуслове, а заканчивал его только тогда, когда история действительно подходила к концу (не беда, что для этого приходилось взорвать бочку с порохом; этот вариант не нарушал правил игры). Младший не настаивал на своем, ничего не требовал, не капризничал. Он выбирал единственно возможный вариант поведения, когда и собственное достоинство, и достоинство собеседника сохранено. Ведь просьба заставить героев рассказа осторожней обращаться с порохом не навязывала брату никакого решения, а лишь намекала на желаемую развязку сразу двух ситуаций: вымышленной, у которой должен быть благополучный конец, и реальной, где рассказ продолжался бы до конца прогулки. Здесь и уважение к искусству, доставляющему удовольствие обоим братьям (старшему — рассказывать, младшему — слушать), и благородство поступков, и деликатность и чуткость души...
Опыт прошлых поколений, запечатленный на страницах художественных и педагогических сочинений, подсказывает нам, людям последней четверти XX века, нешаблонный путь к решению некоторых насущных воспитательных проблем: в эпоху господства средств массовой информации стоит задуматься над тем, как восстановить утраченные традиции словесного общения с ребенком. Не научиться ли вновь, умело или порою неумело, а просто любя, рассказывать детям сказки и истории, чтобы внушить им необходимые правила морали и нравственности, чтобы сделать их восприимчивыми к красоте человеческих отношений?
