В Балтийске - самой западной точке России — есть улица Шуры Серебровской. В память о девушке, героически погибшей здесь в десанте морской пехоты 23 апреля 1945 года. Не случись войны, у нее была бы самая мирная профессия — биолог. Она окончила биофак Московского университета и готовилась пойти по стопам отца, Александра Сергеевича Серебровского, выдающегося ученого, одного из первооткрывателей и классиков отечественной генетики. Но вскоре ей пришлось стать сестрой милосердия. В письмах с фронта она часто, как и многие, вспоминала о том, что дорого ей. И среди самого дорогого, что жило в ее душе и давало ей силу, был встающий из далекого далека мир ее семьи, детства.
В семье Серебровских хранится психологический портрет Шуры-ребенка, сделанный в свое время отцом. «Родилась большой, с громким голосом... В три с половиной года подвергнута в лаборатории профессора Россолимо обследованию по методу Бинэ — показала развитие выше своего возраста...» В 3—4 года, отмечает отец, говорила без «р». Склонна к ласкам, шалостям. Легко плачет. Склонна и к аффектам гнева — при этом может топать ногой, кричать, но быстро остывает. В игре не проявляет творчества — может быть названа «тихим ребенком». Быстро запоминает и повторяет пять однозначных чисел подряд. Отлично различает краски. Любит подражать матери и сестре. Что бы те ни делали, маленькая Шура твердит: «И я!» Однажды мать чистила скелет в лаборатории. Трехлетняя девочка влезла на стул, взяла скальпель и принялась скоблить кость...
Вывод из своих наблюдений отец сделал такой: «Нормальное развитие духовной жизни или даже выше среднего, что, может быть, указывает на недюжинные способности».
Эту характеристику дочери Александр Сергеевич Серебровский написал в начале двадцатых годов в Аникове, под Звенигородом. Здесь — впервые в стране — была создана генетическая станция.
Аниково — детство Шуры.
...Старинный барский дом, в сущности, не такой большой, но девочке он покажется необъятным дворцом из сказки, когда она в первый раз увидит его. Серебровские занимают две комнаты на втором этаже. Прямо перед домом — большая клумба. Она запомнится не цветами. Однажды ее огородят колышками, и к каждому за лапку будет привязана курица. Крошечные, изящные бентамки, огромные кохинхины, виандоты («курочки-рябы»), куры с вьющимися перьями, куры с оперением ярким и скромным, огромные и миниатюрные — представители многочисленного куриного царства, прописанного здесь же, в Аникове. В Аниково тогда съедется много-много гостей. Генетическая станция отмечала 100-летие со дня рождения Менделя.
Если бы у Аникова был свой герб, на нем непременно была бы изображена курица. Куры здесь истинные владыки. У взрослых с ними свои дела. Через несколько лет выйдет под редакцией А. С. Серебровского труд Аниковской станции «Генетика домашней курицы». У ребят — свои. Куры, да еще в том разнообразии, в котором они собраны здесь,— неисчерпаемый кладезь для индейских одеяний. А игра в индейцы — любимая у аниковских ребятишек.
Был на усадьбе каретный сарай с остатками старинных экипажей. А за заброшенными оранжереями начинались такие заросли, что туда побаивалась ходить даже Шурина старшая сестра Юля. И был сеновал — даже два сеновала! Один большой, на кирпичных столбах. Там, в таинственной полутьме, Юля, расширив глаза, завораживающим шепотом читала Шуре стихи, от которых у нее самой холодок бежал по коже:
— Полюбил я покойницу, синюю-синюю...
Она слышала, как их однажды читал папа. Стихи непонятны, ясно только одно: что они — страшные. И, заметив, что Шура вот-вот расплачется, Юля быстро меняет пластинку, и голос у нее другой — ласковый и грустный:
...Дочку свою я тогда разбужу,
В серые глазки ее погляжу.
А за окном шелестят тополя:
«Нет на земле твоего короля...»
Это тоже стихи, которые любит папа. По утрам он иногда будит Юлю и Шуру этими стихами.
Они не могли бы представить аниковских дней без отца. Фотография запечатлела бородатого мужчину в широкой подпоясанной рубахе с героиней тех дней — курицей — в руках. Продолговатый овал лица, огромный, непропорциональный лоб. Что-то в облике его есть от молодого Льва Толстого.
«Блаженны взалкавшие жизни, ибо ничто не насытит их, блаженны возжаждавшие счастья, знания, творчества, ибо неутолимая жажда — их удел. Жить и мыслить — кто богаче сумевшего мыслить и жить?» — это он напишет тогда же, в Аникове, в прекрасной своей книге «Биологические прогулки», которая выйдет первым изданием в 1923 году, а потом будет переиздаваться не раз — вплоть до наших дней — и всякий раз находить благодарного читателя.
... На траве расстелен брезент. На брезенте — крупа. Много-много крупы. Ее сушат на солнце. Отец ездил на лошади за продуктами на станцию Кубинка, и когда возвращался через речку Бушарку, мешки с крупой смыло. Потом, когда на столе появится каша, он сочинит экспромт, который закончится словами — они почему-то засядут в памяти надолго:
— ...И за кашей грече-пшенной вспоминали путь свершенный.
На каждое слово у него готовы стихи. Он не скажет: «Пора обедать!» Он говорит: «Дети, овсяный кисель на столе!»
Когда Шура будет в третьем классе и они на уроке станут комплексно изучать слово «овес» (помните, как в «Двух капитанах» комплексно изучали корову? В то время было увлечение так называемым «комплексным методом»), и каждый должен будет изобразить на рисунке овес в разных ипостасях, на Шурином рисунке появится эта строчка: «Дети, овсяный кисель на столе». Чем она очень поразит своих одноклассников, не знавших еще этого стихотворения Жуковского.
На семейном совете Шуре была выбрана школа, в которой уже училась Юля: 10-я, у Никитских ворот. В ту пору были так называемые образцовые школы. 10-я к ним не принадлежала. Однако ее директор, Иван Кузьмич Новиков, был в кругах московской интеллигенции личностью авторитетнейшей. Родители-академики приходили к нему за советом.
Во время войны выпадет день, когда Шура проездом с фронта окажется в Москве. В этот единственный день она улучит час, чтобы забежать в школу, и, вернувшись, скажет дома: «Мы так хорошо поговорили с Иваном Кузьмичом...»
... А тогда она, как и Юля, с головой ушла в школьную жизнь. К ней часто домой приходили подруги, и, если задерживались, а такое случалось нередко, Шурина мама оставляла их обедать. Все рассаживались вокруг стола под большим оранжевым абажуром.
Стеллажи с книгами, большой письменный стол, глубокое кресло коричневой кожи с выдвижным пюпитром — в такое кресло хорошо забраться с ногами и читать... На столе чернильный прибор с пресс-папье в форме якоря и конторка, на ней чернилами были написаны имена и даты жизни Декарта и других, давно живших философов, написаны они были еще Серебровским-гимназистом.
На стене висели фотографии седобородых стариков: Дарвина и другого, незнакомого, в жилете в полоску, седая голова наклонена к двум белым цветкам, которые он держит в руках. Что-то завораживающее было в контрасте белых, нежных, похожих на крылья бабочки, цветков и рук старика — крепких, натруженных, с четко вырисовывающимися линиями вен. «Голландский ботаник де Фриз»,— объясняла Шура подругам.
Сказочник ее отрочества — Лютер Бербанк. Его «Жатву жизни» она читала, как приключенческий роман. Человек, создавший диковинные сады, в которых росли сливовые деревья с плодами без косточек и кактусы без колючек, айва испускала запах ананаса, а георгины благоухали, как магнолии... Скучное подругам слово «селекция» для нее звучало так же романтично, как для других ее ровесников поход через неизведанную Кара-Кум.
Летом, после седьмого класса, когда подруги разъезжаются кто на дачу, кто в лагерь, кто на курорт, Шура едет на все лето в Подмосковье на Грибовскую селекционную станцию. Идею, конечно, подсказали родители. Ее зачисляют практиканткой, и она под руководством аспиранта проводит опыление и скрещивание огурцов. Это была работа всерьез — шестичасовой трудовой день и первая получка — 140 рублей за лето. А дома потом долго над ней подшучивали: «Ну как, скоро будет огурец имени Шуры Серебровской?»
Каждые каникулы были памятны по-своему. Последнее школьное лето Шура провела в селе Маково под Рязанью. Старинный парк, напоминающий аниковский,— Шура и ее школьная подруга Зина Азарх делают туда набеги за ягодами. А в лесу — орехи, грибы... Спят в шалаше. Но решили не только упиваться отдыхом. Штудируют немецкий: по просьбе Шуры мама прислала учебную немецкую книгу «Макс и Мориц». А от дочери еще просьба: «Мамочка! Попроси, пожалуйста, папу, чтобы он (если может) написал бы начало «Мцыри», мы хотим с Зиной выучить. Я думаю, что папе ничего не стоит писать нам его отрывками в каждом письме. Только пусть пишет поразборчивее».
Родители в это время в отпуске, в Доме отдыха, в Узком.
«Дорогой Сюпон! — отвечает отец, называя Шуру ее детским прозвищем.— Произошло ужасное недоразумение! Я думал, что ты Шлюп (еще одно детское прозвище Шуры. — Т. Я.) и просишь писать тебе «Макса и Морица», но при втором чтении было обнаружено, что ты уже поумнела и просишь не «Морица», а «Мцыри». По этому поводу мы вспомнили с мамой историю твоего рождения, мама хочет поцеловать меня громко, так, что на балконе академиков были повернуты в сторону нашего окна свои головы.
Сколько раз на фронте представлялось Шуре, что она возвращается домой. Метро, улица Грановского, дом со старой табличкой «2». Она входит во двор, в парадное, поднимается на четвертый этаж... Летом 1943 года Шура проделает этот путь не в снах, а въявь. В тот самый единственный день, когда она, проездом с фронта, окажется в Москве.
Пока не прибежит с работы мама, Шура обойдет всю квартиру, с удивлением и радостью убеждаясь, что все почти как раньше, как до войны. Заветный папин кабинет, его стол, конторка с именами древних философов, де Фриз на стене с похожим на бабочку цветком в руках. Посидит, поджав ноги, как в детстве, в кожаном папином кресле. Дотронется до клавиш, открыв крышку рояля: не забыла?
Снимет гимнастерку и сапоги, наденет туфли на каблуках, достанет из шкафа крепдешиновое платье. Оно было сшито когда-то для выпускного вечера в МГУ. В одном из писем Шура советовала маме выменять его на продукты, а мама все-таки, оказывается, не выменяла, сберегла.
Юля, вечная насмешница, увидев, как Шура кружится перед зеркалом, поддразнила, будто в детстве: «Маркиза де ля Сюпон!»
Когда спустя некоторое время Юлии Александровне попадется альбом о Ленинграде, она купит его и надпишет: «Маркизе де ля Сюпон, защитнице Ленинграда»,— чтобы подарить Шуре после войны.
В мае 1945 года, вскоре после радостной вести о долгожданной победе, пришла к Серебровским и весть горестная:
«Дорогой Александр Сергеевич! — писал Шурин командир, полковник Добротин. — Много раз я собирался написать Вам и каждый раз не находил в себе силы сказать о тяжелой утрате: нет уже среди нас Александры Александровны. Она погибла в последней нашей десантной операции.
Я знаю, как Вы и вся Ваша семья любили Александру Александровну, и мне безумно тяжело быть вестником ее гибели.
Шесть часов напряженного боя она была невредима: в эти шесть часов мы добились блестящей победы. Шура работала самоотверженно, успевала везде, где было особенно трудно. Бой уже подходил к концу, противник на нашем участке был разбит, оставшиеся в живых тысячами сдавались в плен, но издали разрозненные группы его еще вели артминометный огонь.
Александра Александровна, как она делала и во время боя, пошла сама помогать эвакуации раненых на десантные корабли, и в этот момент близко разорвалась мина и осколок попал ей прямо в сердце. Смерть наступила мгновенно, даже на лице ее не угасла улыбка. И мне пришлось закрыть ее всегда такие живые, восторженно смотрящие на жизнь глаза.
Тело Александры Александровны мы, уходя с места высадки десанта, взяли с собой и с воинскими почестями похоронили на самом высоком месте, в городе, который теперь будет нашим. Могилу обнесли корабельной цепью...
Передайте мое глубокое соболезнование Вашей супруге и всей Вашей семье».
Александр Сергеевич Серебровский ненадолго пережил дочь. Он скончался спустя три года, посвятив свой последний научный труд — «Селекция животных и растений» — Шуре:
«Посвящаю бесценной памяти дочери моей Александры Александровны Серебровской. Она мечтала после разгрома гитлеровцев вернуться к мирному труду селекционера, но была убита во время десанта на косу Фриш-Нерунг 23 апреля 1945 года. В последнем письме она написала: «Что бы ни случилось со мной, вы должны не печалиться, а гордиться мною — ведь не каждому выпадет честь умереть за нашу прекрасную Родину».
