Всешутейший, всепьянейший…

Игорь Андреев • 05 апреля 2017
Кто не знает о Всепьянейшем соборе? Хотя бы по роману Алексея Толстого «Петр I»? Да и как устоять писателям, да и историкам тоже перед соблазном описать «заседания», «потехи» и церемонии разудалой царской «кумпании» и «неусыпаемой обители» дураков и шутов?

    Картинки получаются чрезвычайно колоритные и даже не требуют вымысла — знай следуй за источником, предвкушая «остолбенение» читателя. Историки давно ищут смысл в этой странной затее Петра. Большинство признают ее ниспровергающий, разрушительный характер, обращенный против «святорусской старины». Но это — далеко не все. Что менялось в обиходной культуре под влиянием дикихвыходок «сумасброднейшего, всешутейшего и всепьянейшего собора» — вот что хотелось бы понять.

    Собор и его члены

    Круг участников царских забав хорошо известен. Это сам Петр, который возложил на себя в Соборе скромный «чин» протодьякона, уступив первенство другим. И не потому, что оно было сомнительно, а из принципа.

    Участие царя в забавах Собора наделяло их особым смыслом. Как ни парадоксально это звучит, но они становились разновидностью «государевой службы». Современники могли осуждать участников игры или сочувствовать им, но они же знали, что участие во всепьянейших «баталиях» вовсе не есть препятствие в продвижении, скорее напротив — знак особого царского доверия, визитная карточка тех, с кем государь не только делил свободное время, но и кому давал ответственные поручения.

    Звание князя-кесаря носил Федор Юрьевич Ромодановский. До этого он успел перебрать еще несколько «потешных» званий. В эпоху «Марсовых баталий» он стал «пресветлейшим генералиссимусом» (1691). После «боев» под Кожуховым Ромодановского называли «государичем». Надо сказать, что фигура Ромодановского в окружении царя — одна из самых мрачных. Петр всецело доверял этому похожему на монстра (определение князя Б. Куракина) заплечных дел мастеру, и в руках его сосредоточился политический сыск, а во время отъезда государя за границу князь-кесарь становился, по сути, правителем государства. Петр в своих письмах именовал Ромодановского «Ваше величество», «Sir», придавая титулу «князь-кесарь» совсем не шуточный смысл. Современники прекрасно улавливали все эти царские интонации и предпочитали жить в дружбе с мстительным и могущественным Федором Юрьевичем.

    В отличие от князя-кесаря, звание князя-папы успели примерить на себя несколько лиц. Первым стал его носить двоюродный дед царя М.Ф. Нарышкин, по определению все того же желчного Б. Куракина, «муж глупой, старой, пьяной». Петр, однако, доверял своему родственнику и наградил его странным прозвищем «Милака».

    После смерти «Милаки» в 1692 году его место занял Никита Моисеевич Зотов. Полный титул Зотова — «великий господин святейший кир Ианикит, архиепископ Прешбургский и всея Яузы и всего Кокую патриарх». В этой роли первый учитель Петра в глазах потомков известен как горький пропойца, каким он поначалу вовсе не был. Когда царь Федор Алексеевич решил определить к подросшему сводному брату и крестнику учителя, то по обыкновению подыскивали «мужа честного и тихого». Зотов всем этим требованиям отвечал, но в дальнейшем, не без помощи благодарного ученика, так пристрастился к штофу, что сразу же угодил на освободившуюся вакансию. Насмехаться над человеком для царя вовсе не значило не доверять ему.

    В известном смысле даже наоборот.

    Князь-папа исполнял важные должности, которые царь мог поручить не каждому. В Азовских походах он ведал походной канцелярией государя, через которую проходили важнейшие дела. «…Также и отец ваш государев и богомолец (то есть Зотов) бдел в непрестанных же трудах письменных, роспрашиванием многих языков и иными делами» — писал из-под Азова о Зотове царь Ф. Ромодановскому.

    После Азова Зотов возглавил Счетную палату, призванную ужесточить контроль за поступлением и расходованием средств. С образованием Сената на князя-папу были возложены, по определению Петра, обязанности «государственного фискала». Так что не приходится сомневаться, что современники видели в нем не только и не столько шута с жестяной митрой на голове, а влиятельного и близкого к государю человека.

    Зотов по своей «должности» имел право «свободного» общения с царем. Он мог стыдить, грозить и наставлять на истинный путь заблудшего «протодьякона», как, впрочем, и всех других «соборян». Разумеется, сам Зотов хорошо знал меру, нарушение которой грозило вспышкой царского гнева. Тем не менее атмосфера Всешутейшего собора была такова, что позволяла густо замешивать «коктейль» серьезного с глумливой шуткой.

    Царь вполне серьезно относил шутов к «умнейшим русским людям», хотя и «обуянным мятежным духом».

     

    Царь нередко использовал «соборную иерархию» для того, чтобы призвать разнуздавшихся членов к порядку. В 1707 году в письме к А. Кикину Петр, прослышав о запое адмирала Ф. Апраксина, сообщил о гневе самого «патриарха». Апраксину приказано было поститься, «понеже зело нам и жаль, и стыдно, что и так двое сею болезнью адмиралов скончалось; сохрани боже третьего».

    В августе 1710, во время пира в Шлиссельбурге, Зотов публично и, по словам датского посла Юста Юля, к удовольствию Петра, обвинил Меншикова в казнокрадстве и мздоимстве. Александру Данилычу пришлось пристыженно выслушать отповедь князя-папы. После смерти Зотова в 1717 году роль патриарха унаследовал И. Бутурлин.

    Можно назвать и других, занимавших в «иерархии» собора важные места, — митрополитов, архидьяконов. Некоторые из этой разгульной компании даже удостоились чести составить особую «галерею» в «резиденции» князя-кесаря. В Преображенском висели «потешные» парсуны Ромодановского, Зотова, Бутурлина, Матвея Нарышкина, шутов Выменки и Якова Тургенева, дурака Тимохи.

    Упоминание шутов, непременных участников Всепьянейшего собора, не должно вводить в заблуждение. Сколь ни грубы были нравы петровской компании, поощрявшей самые низменные шутовские выходки, шуты по велению Петра трудились на благо отечества, ибо царь вполне серьезно относил шута к «умнейшим русским людям», хотя и «обуянным мятежным духом».

    «Протодиакон» Петр

    О том, как проходили «заседания» Всепьянейшего собора, нам известно из различных источников. Прежде всего, это, конечно, записки очевидцев. Но не менее интересны и царские письма. Они отражают все разнообразие и противоречивость царской натуры. По большей части они деловиты, как деловит сам Петр, помнивший, кажется, обо всем на свете и пытавшийся все охватить и все решить. Но именно поэтому постоянные упоминания Петром Собора и его «потех» — яркое свидетельство того, как нужна была ему и в двадцать, и в тридцать, и в сорок лет эта затея.

    И дело здесь не только в грубости и «своеобразии» его вкуса, думаю, дело посерьезнее: собор — порождение внутреннего состояния самого царя. Здесь мы сталкиваемся с тем, что называется психологией личности.

    Неуравновешенность Петра — факт общеизвестный, и причин было немало. И дело не в памятных картинках стрелецкого бунта, потрясших его не сформировавшуюся психику! Пресс был куда сильнее! Непосильная, свыше всяких мер ноша, отягченная доведенным до исступления чувством долга, трудолюбие, какое не выказывал до того ни один из отечественных правителей, огромная ответственность реформатора при неясности результата — вот что каждодневно и неотступно преследовало и давило Петра. Можно, конечно, сказать, что, в отличие от своих подданных, он, царь, ни перед кем не был в ответе. Однако он держал перед самим собой ответ, и это было страшнее любого наказания, а в моменты приступов отчаянья или необузданной ярости еще и разрушительно.

    Царский токарь Нартов, защищая Петра от обвинений в жестокости, писал: «Ах, если бы многие знали то, что известно нам, дивились бы снисхождению его. Если бы когда-нибудь случилось философу разбирать архив тайных дел его, вострепетал бы он от ужаса, что соделывалось против сего монарха». Разумеется, Нартов — апологет Петра, готовый все простить ему. Но мысль об «архиве тайных дел», который, кстати, до сих пор недостаточно изучен с точки зрения душевного состояния царя, актуальна и поныне. Мы можем только догадываться о его страхах и терзаниях.

    А вот признание самого Петра: «Едва ли кто из государей сносил столько бед и напастей, как я. От сестры был гоним до зела: она была хитра и зла. Монахине (царице Евдокии) несносен: она была глупа. Сын меня ненавидит: он упрям». Это — печальное признание о неудачах частной жизни, которую ему трудно отделить от общественной. Но Петру принадлежит и множество признаний о страшном физическом и нервном напряжении. И если бы его путь приносил одни успехи! Но нет, то был тернистый путь в сопровождении горьких спутников — неудачи, предательства и разочарования. «Никто не хочет прямо трудитца; мы, слава Богу, здоровы, толко зело тежело жить, ибо я левшею не умею владеть, а в адной правой руке принужден держать шпагу и перо; а помочников сколко, сама знаешь» — признавался Петр Екатерине, чувствуя свое одиночество в замыслах и в исполнителях.

    На протяжении всего царствования петровская ноша была тяжела, а подчас непосильна. Потому, думаю, в неистовствах Всешутейшего собора находила свое проявление потребность в разрядке. В разгуле и в вине царь «отводил душу», снимал напряжение и страх. «Страдаю, а все за Отечество…» — часто жаловался этот несгибаемый в представлении потомков человек.

    Характерно, что чем сильнее было давление обстоятельств, тем более дикие и отталкивающие формы принимали разрядки, например, по возвращении царя из Великого посольства, в трудные месяцы стрелецкого розыска. С одной стороны, то, что он видел и чем совсем недавно столь вдохновенно жил, — Европа, с другой — Россия, а еще и заговор, бунт, вновь прорастающее проклятое «семя Милославских», все это надрывало нравственное и психическое здоровье царя. Его дни раскалываются на страшные эпизоды: здесь личное участие в возобновившемся стрелецком розыске и допрос сестры Софьи, стрелецкие казни и первые реформы, текущие дела и окончательный крах семейной жизни, невиданные попойки и дебоширство, приводящее в смятение всю Москву. 28 февраля 1699 года днем он присутствовал на казни 178 человек, а вечером отправился к Лефорту на пир. Вино и кровь, ненависть и страх, страстное желание немедленно изменить все и нежелание изменяться мешалось и обрушивалось на молодого государя.

    Дикие оргии Всешутейшего собора нужны были Петру, чтобы преодолеть неуверенность и страх, снять стресс, выплеснуть необузданную разрушительную энергию. Но это не все. Царские неистовства — еще один способ порвать со стариной. Оказалось, что с ней легче прощаться, хохоча и кривляясь. Проявлением «нравственной неурядицы» мягко назвал Ключевский то, что сразило Петра и его ближайших соратников.

    Был ли смысл?

    Разумеется, на фоне грандиозных перемен и масштабных событий петровской эпохи Всепьянейший собор — не более чем строчка в истории царствования. И, тем не менее, он помогает очень многое уяснить в разрушении моделей поведения вообще и в сути и глубине московской религиозности — в частности. С расширением контактов с Западом инициаторы преобразований столкнулись с новыми, доселе не известными их предшественникам проблемами. Они вовсе не сводились к одной неподготовленности русского общества воспринять чужую культуру. Дело ведь не только в том, что чрезвычайно трудно оказалось переварить огромное количество «западноевропейских яств», которые предложил своим соотечественникам Петр. Многие яства просто не подходили «русскому желудку».

    Это осознавали даже те, кто стоял, подобно государю, за самые широкие и разнообразные контакты с Европой. Следовало определить меру заимствования. Сама же мера как минимум требовала определения по двум позициям. Не только что можно было взять чужого, но и сколько надо было поломать своего.

    Всепьянейший собор с его разрушительной направленностью — яркое проявление, если угодно, эмоционально-чувственного, подсознательного уровня.

    Впрочем, и здесь не все просто. Петр сначала «на ощупь», а позднее и вполне осознанно сформулировал для себя два принципа открытости России. Во-первых, принцип выгоды так, как ее понимал государь. Второй принцип — сохранение контроля и регулированности. Собор в этом смысле — как раз один из самых своеобразных и экзотических «регуляторов» заимствования.

    Преобразования коренным образом изменяли модель общения западной и российской цивилизации. В конце XVII века уже нельзя было, как раньше, прятаться за спасительные домостроевские ценности, не замечать всего привнесенного из-за рубежа или презрительно отворачиваться от него. Надо было понимать, что хорошо, а что плохо. При этом положительный ответ обязывал принять чужие, сильно отдававшие протестантизмом и католицизмом ценностные установки. И отказаться от некоторых своих.

    Петр столкнулся с проблемой не менее трудной, чем утверждение новых мировоззренческих принципов. То была этическая, нравственная проблема, для решения которой нужны были особые механизмы. Просто книга, просто позаимствованное знание, просто сманенный в Россию за большое жалованье «ученый немец» ее решить не могли. Изменяя менталитет и традицию, апеллировать следовало к чувству. И если под этим ракурсом попытаться оценить Всешутейший собор, то выяснится, что именно на него и была возложена эта задача.

    Для участников собора не было ничего святого, что не подвергалось бы ниспровержению и осмеянию. В угаре всешутейших безумств и «ругательств» (определения князя Куракина), под дикий хохот и пьяное шутовство не расшатывались, а рушились исконно бытовые устои.

    Уважение к старости и знатности? Но измывались нередко именно над «знатными персонами» и «старыми боярами», кичившимися «отеческой честью». На святках 1699 года разудалая компания протаскивала почтенных людей «сквозь стулья», сажала нагишом на яйца и даже надувала мехом, отчего некоторые долго не могли прийти в себя. Не старость и не знатность, а полезность — вот что провозглашалось и поощрялось новым временем.

    Святость? Но Евангелие в руке потешного патриарха оказывалось водочным ящиком, а «служба», которую он справлял, была обращена не к Богу, а к Бахусу. На масленицу соборяне несли по улицам вместо святостей сосуды с вином и табаком, а Зотов благословлял всех двумя перекрещенными трубками, чем смутил даже иноземцев, ведь то было «изображение креста, драгоценнейшего символа нашего спасения».

    Уважение к священству?

    В 1715 году Петр устроил овдовевшему Зотову потешную свадьбу, во время которой бежавший за свадебным поездом народ кричал: «Патриарх женится, патриарх женится!». Что еще могло быть более кощунственным по отношению к сану патриарха? А еще ранее, в Вербное воскресенье, «патриарх шуточный был возим на верблюде… к погребу фряжскому». В контрасте с прекратившимся при Петре шествии на осляти (Вход Христа в Иерусалим), которое было осмыслено именно как уничижение светской властью духовной, потешная церемония воспринималась современниками как выпад против патриарха.

    Заметим: это устремление царя не ускользнуло даже от иностранцев, мыслящих иным «культурным кодом». Француз Вильбуа увидел в соборе намерение Петра опорочить не только католическую церковь, но и собственную церковную иерархию: «Это вытекало из стремления этого умного и смелого государя подорвать влияние старого русского духовенства, уменьшить это влияние до разумных пределов и самому встать во главе русской церкви, а затем устранить многие прежние обычаи, которые он заменил новыми, более соответствующими его политике».

    Почитание старых обычаев и традиций? Но именно при Петре, к примеру, почтенные прежде ферязи, охабни и горлатные шапки стали пародийными костюмами — объектами смеха и осмеяния.

    Всешутейшим собором Петр бросил открытый вызов всему традиционному. Каждая «акция» собора, особенно если она выплескивалась на улицу, становилась поведенческим казусом, крайностью. А крайность — это разрушение.

    Конечно, изменение модели поведения в обществе было связано не только со Всешутейшим собором. Здесь важен весь контекст. А он у Петра почти везде и во всем один: вызов, хотя и не всегда столь шокирующий.

    Перемены вносятся даже в религиозные церемонии. Водосвятие 1699 года, к примеру, построено так, что царь идет не следом за властями в окружении бояр, а с преображенцами, во главе первой роты! Для современников перемена места есть перемена смысла. «Благочестивый царь», некогда всегда бывший центром всей церемонии, превращается в далеко не самого главного ее участника. И это только начало! В дальнейшем обращение царя к Богу и царское моление за православный народ как важнейшая обязанность «православного царя» отходит на второй план.

    Петр, исходя из принципа государственной целесообразности, покусился даже на милосердие и нищелюбие: в Великий пост под страхом штрафа было запрещено раздавать милостыню. Для царя нищелюбие стало не путем к спасению, а поощрением… тунеядства.

    Типично русское средство

    Всешутейший собор — очень самобытная русская затея. Не потому, что подобных затей нигде не было. Было. Еще в IX веке появились при императоре Михаиле III в Византии. Там также устраивались комедийные действия типа причащения, где вместо хлеба и вина употребляли уксус и горчицу, а бесчинные песни распевались на мотив духовных.

    Здесь мы имеем в виду в первую очередь типичность «поведенческого кода», положенного в основу «всешутейших мистерий». Петр использовал традиции антиповедения, которым не нужны были переводчики: смысл и смыслы, заложенные в жесты, одежду, поведение, «прочитывались» сразу и без посредников. «Язык» Всешутейшего собора — язык опрокинутого, вывернутого поведения — был хорошо понятен его российским современникам.

    Смысл антиповедения — в разоблачении. Способ — в замене тех или иных регламентированных норм на их противоположность, в создании «опрокинутого мира». При этом нормы следует понимать в самом широком смысле. Меняются, «опрокидывают» участники церемонии; меняется их место, число, порядок, одежды (выворачиваются, одеваются в одежды неположенного сословия, чина, пола и т.д.); в уста участников вкладываются противоположные, неположенные, «срамные» речи и т.д. Но, главное, как итог — меняется на противоположный знак оценка того, что подвергается осмеянию, разоблачению, исправлению.

    Антиповедение вошло в кожу русского человека. По законам сакрального антиповедения выстраивает свои действия юродивый. В святки, масленицу и иные праздники на страну обрушивается настоящая экспансия антиповедения. Петр, в соответствии со своими целями, придал дидактическому антиповедению еще более разрушительный смысл, интуитивно чувствуя, что именно эта форма может сильно повлиять на повседневную жизнь. Ведь если поведение есть часть культуры, способ неосознанного постижения ее на ментальном уровне, то прежде всего следует разрушить поведенческие стереотипы, эти краеугольные камни обиходной культуры, высмеивая, изничтожая, превращая пристойное в неблагочинное, постыдное посредством смеха и шутовства.

    Антиповедение вошло в кожу русского человека. Увы … до сего дня.

     По сути, это был «педагогический» прием, о котором обыкновенно забывают, когда говорят о времени Петра. Ведь, по мнению большинства, царь действовал лишь своей знаменитой всесокрушающей дубинкой, призванной «обтачивать» упрямцев. Но, признав за дубинкой большие педагогические возможности, он не отказывался и от злой, кощунственной шутки, чтобы достичь своих целей.